В действительности, когда я, вернувшись с вокзала и успокоившись, что я посадил Отто в поезд, затеял разговор с Маргарет об ожидающих нас событиях и возможных вариантах, она очень растерялась и даже не могла произнести ни слова. Несколько минут прошло в полном молчании, а затем последовал несколько удививший меня вопрос: «А куда переберется Винсенте Сьерра?» Последовали и другие: чем вызвано это поспешное бегство из Бельгии, где в общем-то жилось неплохо? А как же будет с могилой Эрнста, кто будет за ней смотреть? Что она сможет делать в Марселе или Швейцарии? Как она сможет связаться со своими родителями?
Естественно, мне было трудно объяснить создавшееся положение и дать ответ. Пришлось все это объяснять довольно запутанно. Я пояснил, что мой «приятель», тоже гражданин моей страны по фамилии Аламо, которого она знала, арестован за деятельность, якобы направленную против оккупантов. Он хорошо знал меня, а главное, гестапо может установить, что в Брюсселе проживает еще один уругваец, а это может подтолкнуть немцев потянуть за ниточку. Если это будет так и подозрение сможет пасть на меня, то, зная, что мы с Маргарет находимся в дружеских отношениях, а некоторые немцы, которые бывали у нас, могут даже подумать, что она моя «жена», неприятности могут распространиться на нее и на Рене. Я лично намечаю переехать в Париж, а ей рекомендую переехать к родителям в США. До получения этой возможности некоторое время задержаться в Марселе. Там я смогу через Жиля Жаспара помочь ей устроиться, а при необходимости даже получить временную работу в филиале нашей фирмы. Руководит этой фирмой в Марселе тот пожилой человек по фамилии Жаспар, брат бывшего премьер-министра Бельгии. Он эвакуировался туда вместе со своей женой. Я выразил даже надежду, что Жиль Жаспар сможет ей помочь добиться по возможности быстрее необходимых разрешений на выезд в США, так как у него есть связи с Виши.
Маргарет, как-то странно взглянув на меня, задумалась и неожиданно заплакала. Признаюсь, я был встревожен и не мог понять, чем были вызваны эти слезы. Несколько помедлив, она тихо произнесла: «А как же я буду вдвоем с Рене? Ведь когда вы были с нами, я чувствовала опору. Я знала, что вы всегда поможете, сдержите слово, данное вами моему отцу! Сейчас мы останемся вдвоем, а я ведь абсолютно не приспособлена к жизни, да еще в таких сложных условиях! Что будет с нами дальше? Что будет со всеми нашими вещами?»
Мне было действительно ее очень жаль, но другого выхода не было. Ведь только из-за того, что она часто на всяких приемах появлялась рядом со мной, выступая в качестве «хозяйки дома», что именно она мне во многом помогала как разведчику, все это могло быть основанием для обвинения ее в принадлежности к нашей разведке. Я все понимал. Понимал и то, что если Хемниц начнет давать показания в гестапо, то и он будет считать вправе настаивать на том, что Маргарет была моей связной и, передавая ему от моего имени во время поездки в Прагу и Берлин «сигналы», не могла не знать о том, что я являюсь разведчиком.
Любому человеку понятно мое состояние. Выхода не было, надо было немедленно покинуть виллу. Я должен был опасаться и того, что если Хемниц не выдержит допросов вместе с пытками и начнет давать показания, то сможет назвать ее телефон, а немцы установят и адрес, по которому мы проживали. Это предположение тоже вынуждало меня принять срочные меры к тому, чтобы Маргарет перевезти в какое либо другое место, обезопасить ее. Нам повезло в том отношении, что Рене находился в интернате, а следовательно, ему ничего не угрожало.
Свободное копирование
