Прошло довольно немного времени после нашего с Отто обсуждения задания «Центра», когда Отто неожиданно, на этот раз с нескрываемой растерянностью, прибыл в Брюссель. С вокзала позвонил мне в контору «Симекско» и попросил немедленно встретиться с ним. Сам топ Отто меня очень насторожил, и я немедленно направился к месту условленной встречи, а затем, не начиная разговора, мы направились ко мне на виллу.
Я привык к тому, что Отто любил со мной, как с младшим своим товарищем, разговаривать, «мило улыбаясь», но несколько свысока. На это раз он был совершенно неузнаваем. Мне показалось, что даже чем-то очень взволнован, – исчезла присущая ему улыбка. Предположить, что он меня просто стал стесняться, я абсолютно не мог. И вдруг, глядя куда-то в сторону, сидя напротив меня в кресле в моем кабинете, он заговорил:
– Не знаю, что и делать! Нас, – да, именно так было сказано, – совершенно неожиданно подвел эмигрант. У него не оказалось, вопреки его заверениям, никакой возможности для оформления необходимых для поездки в Чехословакию и Германию документов. Он мне врал. Теперь не знаю, что он собой представляет в действительности. Хорошо, что я из осторожности решил его ознакомить с полученным заданием только после того, как он оформит все документы.
Не буду вдаваться в подробности нашей беседы после всего услышанного. Не побоюсь, однако, утверждать, что у меня укрепилось мнение о полной безответственности этого «резидента».
Выслушав Отто, серьезно задумавшись над всем услышанным и случившимся, я воздержался от высказываний. Это объяснялось тем, что я задумался, как мы сможем выпутаться из создавшегося положения. Я говорю «мы», потому что шифровка, извещавшая «Центр» о возможности Максимовича и его готовности выполнить любое задание, хотя и составлялась на основе личного донесения Отто, но шифровалась мною и, как мне казалось, под ним стояли наши две подписи. Если это так, то, естественно, в «Центре» могут считать, что ответственность за обоснованность сказанного в шифровке ложится и на меня. Конечно, я понимал, что подобное обвинение было бы необоснованным. Я отвечал исключительно за работу бельгийской резидентуры, к ней, по моему убеждению, основанному на заявлении Большакова при ее приеме от Отто, последний уже не имел никакого отношения.
Все мои мысли сводилось только к одному: не удастся ли мне лично, основываясь на достигнутом в бельгийской резидентуре, обеспечить выполнение этого задания? Нет, я понимал, что сразу принять какое-либо решение невозможно. Я не был в курсе того, каков в то время был порядок оформления документов, разрешающих иностранцу поездки в Германию и ее протекторат. Пожалуй, в особенности этот вопрос касался именно протектората. Я знал по доходившим до меня слухам, что въезд иностранцев туда был весьма ограничен или вообще запрещен.
Отто нервничал. Видимо, оп хотел, чтобы я как можно быстрее отреагировал на полученный из «Центра» ответ. Подумав, я пообещал проверить, имеются ли в бельгийской резидентуре реальные возможности положительного решения, позволяющего надеяться на выполнение этого задания.
Честно говоря, на этот раз мне стало жаль Леопольда Треппера и очень хотелось ему помочь.
Любому человеку, а тем более Отто и мне, было совершенно ясно, что выполнение задания «Центра» в Германии и Чехословакии может принести большую пользу.
Отто не задержался в Брюсселе. Несколько успокоенный тем, что я обещал заняться изучением сложившейся обстановки и всех обстоятельств, мешавших выполнению задания «Центра», он решил незамедлительно вернуться в Париж. Мы обусловили с ним порядок дальнейшего поддержания связи между нами по взволновавшему нас вопросу.
Проводив на вокзал Отто, сидя в машине, я ни на минуту не переставал думать о случившемся и об отношении к этому парижского резидента. Я вспомнил, что у меня сохранилось еще несколько устаревшее приглашение фирмы Беранека посетить Чехословакию, Прагу. Я был в сомнениях относительно того, смогу ли воспользоваться этим документом и что практически он сможет дать.
Свободное копирование
