Август
14. Быт стабилизировался, ход войны ясен, так что писать о многом уже нет смысла. Да и в чем вообще смысл? Немцам можно быть благодарными за то, что они сделали жизнь ясной до конца, т.е. показали, что человеческая жизнь ничего не стоит, и что героиня этой пьесы — смерть. После “лагерей смерти” в Майданеке, где в камере стояло вплотную 250 обнаженных людей, удушаемых газом, а немец смотрел на них через глазок — малосущественно, как и каким образом я буду жить и кого облагодетельствует моя деятельность.
Еще порой так молодо-тревожно
И грудь щемит, и горячо глазам.
Но все твердит мне голос непреложный:
— Жизнь кончена, ты это знаешь сам.
Пока слепая жизненная сила
В тебе еще не выдохлась до дна,
Живи, ты знаешь сам — одна могила,
Одна могила царственно верна.
Думаю, что я говорю здесь не только о своем собственном сорокалетнем духе, но и о духе эпохи. Во что может теперь поверить и наше, и последующие поколения? Может быть, поэтому я с большим трудом переношу всю московскую суетню и ничего не могу делать как следует. Изо всех сил стараюсь от всего освободиться и жить в одиночестве на даче зимой. Как будто это удастся.
В частности для этого дает базу вошедший наконец в силу авторский новый закон. Он резко увеличивает оплату (до 3000 р. за лист) и делает литературный труд “рентабельным”. Очевидно, это шаг на пути к улучшению жизни интеллигенции. Что-то готовят и для профессуры — сокращение числа лекционных часов, введение записей на лекции и т.п. Быт наш, благодаря лимиту, вполне терпим. Всем писателям выдали американскую одежду: костюм, белье и т.п.
М.б., поеду в Минск прочесть несколько лекций. Но вообще я чувствую себя сломанным. М.б., во мне что-нибудь временно испортилось, и я потом воодушевлюсь, но ощущение “кончености” меня не оставляет. Вероятно, мне нужна была бы резкая перемена жизни, но она исключена: в любовь в стиле Д. Давыдова или Тютчева я не верю для себя, новой работы, которая меня бы захватила, нет; да и беда моя в том, что то, что я делал, не захватывало меня полностью; это было дело — вполдела. Итак — мне надо сидеть и выдыхаться.
Опять объявлено “важное сообщение”. В последние дни их не было. Радио вызванивает “Широка страна моя родная”, пока Левитан откашливается у микрофона. Для нас все это стало бытом; на улицах прохожие мимоходом спрашивают, услыхав залпы — “что взяли?” — и идут дальше. А когда-то, в декабре 41-го года, сердце замирало. Человек невероятно быстро приспосабливается и наглеет. Если есть рай, то он должен состоять из бесконечного количества ступеней. Заговорил Левитан — приказ Захарову, — он взял Осовец, мы широким фронтом выходим на границу Восточной Пруссии. Не знаю — радоваться ли призраку генерала Самсонова, бродящему в тех местах… Не завидую жителям Восточной Пруссии…
Свободное копирование
