Писано в пятницу, 20-го марта, после как писал в дневнике о ней.
Четверг, 19-го. И вот я сбирался видеться с ней, и какое без-утешное было свидание! Как грустна была она! Более ничего не хочу писать. О, какая скорбь поразила ее!
Пятница, 20 марта. Когда я сбирался идти к Сокр. Евг., маменька ужасно кашляла, поэтому я, не успевши застать Сокр. Евг., пошел к Шапошн. спросить у А. Ив. березовки. Я был расстроен так, что это заметил и Сергей Гавр, и Серафима Гавриловна. Я был расстроен и озлоблен. Наконец, я не выдержал и сказал, когда меня спрашивали все, о чем я задумался: "Я думаю о девице, и, если угодно, скажу, что я думаю, а потом, если угодно, скажу, о ком думаю. Я думаю вот что: некоторые находят, что эта девица недурна. Я нахожу, что это неправда. Многим кажется, что она хорошо себя держит. Я знаю, что она кокетка. Многим кажется, что мне было приятно говорить с ней, я даже имел какие-то намерения относительно ее. Я говорю, что это неправда, что мне всегда была она противна. Вот что я думаю о ней. Теперь, если угодно, я скажу ее имя. Я начну поодиночке и поочередно и скажу Конст. Петровичу" (он сидел подле меня, мы играли в вист). Я встал, нагнулся и сказал ему на ухо: "Это Серафима Гавриловна". "Теперь,-- сказал я вслух, -- вам предоставляется, Конст. Петрович, решение, можно ли передать это другим". -- "О, как вы злы, как вы никого не щадите -- не говорите с ним, пожалуйста; я таким злым никогда его не видел". Серафима Гавр, все упрашивала его, чтобы он сказал -- глупая, гадкая! Она думала, что это я говорю об О. С., да мне весело было вводить ее в это обольщение, хоть потому, что говорилось раньше (что Конст. Петровичу очень приятно играть вместе с Сер. Гавр., и потому что я после говорил, чтобы он не увлекался, как, кажется, увлекается этою девицею, о которой я говорил, и вообще по ходу предыдущего и следующего разговора было весьма ясно, что я говорю о Серафиме Гавр. -- глупая, скверная девчонка! Мне опасно подвертываться под руку. Я не хочу ударить тебя, как мог бы и как хотелось бы мне ударить тебя,-- но я, насколько мне вздумается, не пощажу). Потом я через несколько времени засмеялся. "Что вы смеетесь?" -- сказала Сераф. Гавр. "Я смеюсь некоторым предположениям, которые имели о моих намерениях и может быть имеют до сих пор. Когда меня на-днях спрашивали, справедливы ли эти предположения, я сказал, что они оскорбительны для меня (я говорил это Воронову, когда мы ехали с ним и с Вас. Димит. 15 марта от Васильевых говорил Катерине Матв., когда был у них в первый раз; писал это брату и показывал это письмо Василию Димитр.), что я обижаюсь ими и что мне совестно за тех, которые их считают сколько-нибудь вероятными". Она верно поняла снова об О. С. -- "Вы говорили слишком ясно", -- сказал Конст. Петр., когда мы пошли вместе. -- "Она не поняла", -- сказал я. Это скверная девка.
Серафима Гавр., -- когда стали говорить об Анне Кирил., о чем я с нею говорил -- о Венедикте, что ему должно ехать в университет, -- вклеила так: "Как ему теперь ехать, он еще молод, он двумя годами моложе Ольги Сократовны; впрочем, это уж не значит, чтобы он был молод". Мне хотелось сказать, что это правда, потому что это потешало меня -- как будто я не знаю ее лет и как будто я думаю, что ей 16 лет!
Глупая девчонка! Ты думаешь еще, что это я говорил' о ней, а не о тебе.
Глупая девчонка! Гадкая, злая, мерзкая девчонка.
Свободное копирование
