Продолжаю писать в 9 часов, воротившись от О. С.
"Oui, je suip fâchée" {Да, я сержусь. Ред.}.-- "Ну, это еще ничего, не в этом дело -- оскорбил ли я вас в самом деле?" -- "Oui, je suis fâchée" -- и она не хотела подать мне руки ни тут на прощаньи, ни после, когда стали разъезжаться (тут они поехали все вместе, я с Бусловским и Кат. Матв., после один). Это меня расстроило до крайности. Памятниками этого расстройства осталось недописанное письмо к ней и письмо к Саше, писанное во вторник, и еще то, что я не хотел ничего писать об этом в дневнике, пока дела не устроятся.
Наконец настало благовещение. Я все три ночи -- на понедельник, вторник и среду -- не засыпал до часу, двух или более, поэтому просыпался поздно и утомленный, поэтому проспал и обедню раннюю. Прихожу к поздней в шубе, смотрю -- в левом приделе назади стоит Кат. Матв. и подле нее Полина Ивановна Рычкова.-- О. С. с первого раза я не заметил, но думал, что она должна быть тут, поэтому посмотрел еще раз -- она стоит между ними, и когда я оборотился, спряталась за Полину Ивановну. О, так она перестала сердиться, потому что начинает шутить -- я думал, что она серьезно и долго будет сердиться, -- о, так я подойду к ним. Когда я не видел ее, я хотел подойти; когда увидел, что тут, не хотел, чтобы больше не оскорбить ее своими преследованиями, теперь увидел, что не сердится, поэтому решился подойти.-- Я ушел домой, чтобы несколько одеться, потому что теперь ясно, они поедут к Патрикеевым, а Патрикеевы может быть позовут меня -- воротился, стал и начал говорить с Кат. Матв., которая стояла слева. О. С. через минуту оборотилась и сказала, чтобы я не говорил.-- Я отвечал, как обыкновенно, шутливо-равнодушным тоном: "Я говорю не с вами, для вас должно быть все равно".-- "Да вы мне мешаете молиться, уйдите".-- "Если вам неприятно, вы можете уйти, куда вам угодно" -- и продолжал говорить с Кат. Матв. Она ушла и стала сзади меня, подле О. Андр., но решительно подле меня. Я продолжал говорить с Кат. Матв., которая сердилась и смеялась. О. С. начинала говорить со мною и страшно хохотала своему разговору и моим ответам; наконец она сказала: "Что вы не молитесь?" -- "Если вы приказываете, буду молиться", -- и несколько раз она велела мне становиться на колени, молиться в землю. В это время опустил мне ее муфту Воронов, который стоял подле -- верно, по ее приказанию -- я взял муфту и, поклонившись в землю, поцеловал ее, потом поцеловал платье Кат. Матв. и сделал это несколько раз, пока взяли у меня муфту, тогда я, когда она велела мне становиться на колени, целовал платье Кат. Матв. и так шалил страшным образом во всю обедню, так что все, кто стоял кругом, смотрели на нас. Она шалила, спрятала в карман моего пальто свои ключи, перчатки, четки и т. д., наконец; что я заметил только, когда был у Кобылина, положила мне в карман папироску -- где она ее взяла, бог знает. После конца обедни я спросил ее, будет ли она у Патр. вечером. Она сказала, что нет. Они поехали к Патр., я не зашел к ним утром, хоть и думал, что может быть зайду: вместо этого пошел к Малышеву, которого не застал дома, и потом просидел до 1 1/2 у Кобылина. Анжелика Алексеевна сказала, чтоб я у них обедал; я пошел домой, стал собираться, чтобы быть у них в 3 1/2; в это время принесли мне от Вас. Дим. записку, чтоб я был в 5 ч. у Патр. Я зашел к нему и сказал, что буду. От Кобылина отправился в 1/2 6-го, Когда пришел, у Патр. были уже все, т.-е. Рычковы, Шапошникова, Чесноковы, наконец Ростислав, но ее не было в этих комнатах. Она была в задних, куда ушла должно быть нарочно, увидя меня в передней. Наконец, она вышла и, проходя мимо (я сидел в гостиной с О. Андр.), только поклонилась на мой поклон, ноне подала мне руки.
Когда начинали танцовать первую кадриль, Кат. Матв. сказала мне, чтоб я просил О. С., потому что она хочет танцовать со мной, -- я подошел, но она сказала, что имеет кавалера. "Которую же вы хотите танцовать со мной?" -- "Никоторой", но (вторую я танцовал с Афанасиею Яковлевной) в третью кадриль, когда я должен был танцовать с Кат. Матв., она сказала, что танцует со мной -- потом она танцовала со мной следующую кадриль -- их только я и танцовал, потому что другие кадрили она не танцовала, так что я не танцовал с Кат. Матв. Потом она сидела со мной в гостиной, сначала у окна, которое к зале, после на креслах, которые от дивана к зале -- потом ушла играть на фортепиано; потом села с Лидиею Ивановной подле окна, которое к гостиной; я стоял подле, и, когда она уходила, садился говорить с Лид. Иван. Наконец, Лидия Ив. ушла, и мы сидели одни. После этого еще несколько времени мы ходили по зале. Что тут было сказано замечательного, буду писать как можно короче, потому что недостает времени.
Когда мы танцовали вторую кадриль, мы сидели подле двери из передней.
Тут я начал свое объяснение относительно воскресенья. Сущность разговора была в следующих словах, сказанных с самого начала: "Вы еще слишком молоды, я бы вас более любил, если бы вы были годом старше. Вы не понимаете значения того, что делаете, потому что в воскресенье вы сказали мне такие слова, которые имели на меня ужасное действие, -- вы не понимали, как оно велико, вы еще не понимаете всей серьезности некоторых вещей.-- Она говорила, что я был дерзок нарочно, потому что у меня все делается обдуманно, и что она не верит моим словам, что это было непреднамеренно, что я был дерзок нарочно, чтобы показать, что могу обращаться с нею как с другими. Потом мы сидели у окна, которое к гостиной; тут она сказала мне, что я один только раз оскорбил ее.-- "И что ж это такое?" -- "Я это не скажу, вы должны знать сами".-- Я начал припоминать, что было серьезного говорено мною ей, но не мог отгадать. Наконец, она сказала: "Когда вы были у нас и мы сидели в столовой".-- Я начал перебирать весь разговор и, наконец, дошел до места -- я женюсь на вас только потому, что думаю этим сделать вам услугу. "Вы сказали "почти" -- я сказал, что хочу, прямо, можно опустить "почти" -- это оскорбило ее (я думал, что это должно быть в высшей степени оскорбительно, но не заметил, что она этим оскорбилась -- смотри этот дневник, размышления о ней) -- это оскорбило ее, и она так долго не доверялась мне потому, что это оскорбило ее -- как мало еще она откровенна со мною.-- Я стал говорить о странности моих понятий, о том, что я хотя понимаю, что это оскорбительно, но готов всегда сказать это во второй раз, если понадобится, начал говорить о том, что мои понятия во многом странны, и разговор перешел к моим понятиям о супружеских отношениях.-- "Неужели вы думаете, что я изменю вам?" -- "Я этого не думаю, я этого не жду, но я обдумывал и этот случай".-- "Что ж бы вы тогда сделали?" -- Я рассказал ей "Жака" Жорж-Занда. "Что ж бы вы, тоже застрелились?" -- "Не думаю", и я сказал, что постараюсь достать ей Жорж Занда (она не читала его или во всяком случае не помнит его идей; ныне был у Костомарова, у него нет Жорж Занда, и сказал ей нынче об этом). Наконец, подошла Лидия Ивановна и сказала, что Ан. Кир. поручила поцеловать меня и сделать выговор, что я позабыл их, а раньше этого О. С. сказала мне, что Ростислав говорил Ан. Кир. накануне, что она мне нравится и что я хочу сделать ей предложение, и что Ан. Кир. сказала, что она будет согласна, и Ростислав требовал, чтобы и она согласилась, и что когда она ушла и легла в постель, Ростислав подошел к ней и приставал до тех пор, пока она сказала, что согласится.-- "Так я буду у вас".-- "Теперь можно бывать, потому что вам дано не только разрешение, даже приказание" -- и наконец, когда прощались и все вышли в переднюю вместе, она сказала: "Demain, à cinq heures {Завтра в пять часов. Ред.}". Итак, я был у них ныне в 5 часов и пробыл до 8 1/2, сидел с полчаса с Сокр. Евг., 3 раза был у Анны Кирил., в разговоре с которой попадались намеки, на которые я тоже отвечал намеками. Теперь разговор с нею ныне. Я предугадывал, что она ведет к этому и что кончится тем, что она мне говорила, но не приготовился к этому, не обдумывал этого, потому что считал это не совсем вероятным после ее слов, что она не хочет этого (чтоб раньше моей поездки) -- это было сказано ею мне у Акимовых.
Свободное копирование
