Чернышевский. Дневник - 437

 Продолжаю 2 марта, 5 3/4 утра.

 Меня пригласили к Акимовым возвратиться пить чай. Начинаются танцы. Да, -- О. С-вну спрашивают, почему она не заставляет меня полькировать. "Я не думаю, чтоб он мог ловко полькировать, а я не хочу, чтобы он был смешон".

 Она танцует со мною первую кадриль. После каждой кадрили я снова сажусь подле нее. Наташа Воронова постоянно подбегает подслушивать нас, садится подле меня и протягивает голову, становится подле нее и подслушивает и хохочет. Мы прогоняем ее. Я говорю, что если она не отстанет, я сделаю дерзость хуже прежней. "Какую же?" -- "Какая придет в голову, но сделаю".-- "О, какой вы удалец!-- говорит О. С.-- Вы и так уж много наделали глупостей!" -- "Да, я могу и делать глупости, и быть дерзким, особенно теперь".-- Итак, нам беспрестанно мешают.

 "О. С., где я могу с вами видеться? Весною вы, конечно, будете гулять, но пока где? Могу ли я бывать изредка у вас?"

 "Можете".

 "Например, когда теперь?"

 "На второй неделе".

 "Нельзя ли раньше? Вы судья в этом деле, но я просил бы вас позволить раньше, если можно".

 "Хорошо, так и быть, можете в воскресенье".

 (Итак, я целую неделю не буду видеть ее. А я уж и теперь, через 1 1/2 суток, стосковался по ней.)

 "Могу ли я бывать у Патрикеевых? Ольга Андреевна приглашала меня".

 "Можете".

 "Т.-е. могу ли я там видеться с вами? Вы там ведь часто бываете?"

 "Часто; следующее воскресенье уж непременно".

 Итак, я отправлюсь в следующее воскресенье. Завтра, кажется, будет неловко.

 "Мне ужасно хотелось привезти сюда маменьку, чтобы она видела вас. Конечно, я ничего бы не сказал ей".

 "А если она увидит, как я шалю, скажет: какая кокетка. Если я не понравлюсь ей?"

 "Нет, понравитесь, потому что она (хотя, разумеется, в ней. старые понятия о вещах) слишком умна, чтобы не понять вас. Маменька моя в сущности весьма добра и будет любить вас больше, чем меня; это потому, что она постоянно говорит, что так будет и что ее понятия таковы, что свекровь должна брать сторону невестки против сына, что положение жены вообще бывает не довольно хорошо. Это верно в нашей крови.

 О. С., я совершенно завишу от вас. Я знаю, что это значило бы стеснять вас, не в отношении ко мне, потому что я не принимаю относительно себя никаких обязательств, сердцем нельзя распоряжаться вперед. Но вы верно не имеете таких понятий, потому это стеснило бы вас; но как бы то ни было, я бы хотел теперь сделать так: перед отъездом своим из Саратова сказать своим -- папеньке и маменьке -- о моем намерении сделать предложение. Потом просить согласия у Сократа Евгеньича".

 "Что ж? Об этом никто, кроме него, не будет знать".

 "Гак, по вашему мнению, я должен так поступить?"

 "Как хотите".

 "Нет, относительно тех вещей, где я хочу поступать, как мне хочется, я не спрашиваю ничьего совета. Это, например, относительно образа мыслей и относительно моих поступков в некоторых случаях. Но когда я спрашиваю совета, я хочу, чтобы получил приказание. Так я могу так сделать?"

 "Можете".

 Начинает она: "А если ваши родные будут несогласны?"

 "Я не думаю. Но если б и так было, я весьма послушлив, я напоследок безусловно повиновался родителям, но в этом случае их несогласие не удержит меня. Я могу действовать самостоятельно, когда того потребуют обстоятельства".

 "А если мой папенька не согласится?"

 Я помолчал. (Что это такое? В самом деле она думала: "а если он не согласится?", или это было только выражением ее мысли: "У меня есть средство отделаться от тебя, если будет нужно. Я заставлю папеньку отказать тебе". Нет, последнего я не думаю. Она слишком благородна и искренна, чтоб поступить так и чтоб думать подобным образом.)

 "А если за мною не будет много денег?"

 "Я никак не ожидаю, чтоб могло быть много. Мне б хотелось, чтобы ничего не было. Сейчас я скажу, повидимому, совершенно противное: конечно, чем больше будет у вас денег, тем лучше, но для вас, а не для меня. Ваши деньги будут, конечно, принадлежать вам. Я не буду никогда считать их принадлежащими нам вместе. И если бы когда-нибудь вам -- вам --вздумалось употребить сколько-нибудь из них на наши общие потребности, я смотрел бы на это не иначе, как на принятие взаймы. И вы не настаивайте, не действуйте в таком духе, чтоб за вами дали больше денег. У вас большое семейство. У вас есть сестры. Вероятно, они не будут иметь женихами людей с такими мнениями, как я".

 Вот существенное содержание нашего разговора.

 Она спросила еще, когда я говорил о Патрикеевых:

 "Знакомы ли вы с Максимовыми]? Я там часто бываю".

 "Нет. Но я бы хотел познакомиться. Только не знаю, как это сделать".

 Наш разговор был прерван, и я должен был после спросить, как мне познакомиться с Максим[овыми].

 Потом я должен был расстаться с нею. Тут разговор наш с Палимпсестовым. А в его квартире, -- после того, как он высказал все, -- я сказал: "Ну, теперь я скажу, что она может выйти замуж за кого угодно, но что пока она не выйдет замуж, я не женюсь". Больше этого, прямее, я не смел сказать, хотя мне, конечно, очень хотелось сказать ему, что я уже обязался перед нею.

 Теперь кончено описание наших последних свиданий и разговоров. Начну описывать -- только существенное -- наши предыдущие свидания раньше четверга 19 февраля. Но раньше сойду вниз, посмотрю, что делает маменька. Окончив их описание, стану описывать мои мысли, соображения, расчеты относительно моей Женитьбы именно на ней и чувства, произведенные во мне ею и тем, что я стал ее женихом. Пишу все-таки, пока докурится папироса.

 Да, я должен прибавить, что в пятницу у Чесноковых, когда мы сидели еще в 1-й раз у дивана в гостиной к стене, отделяющей ее от залы, она мне сказала: "А мне вчера говорили о вас очень дурно, предостерегали от вас, говорили, что вы очень дурной человек, что вам нельзя верить ни в одном слове. Но я знаю, что этот человек говорил от зависти, потому что я вовсе нехороша к нему".-- "Что же, он хорошо знает меня?" -- "Нет".

 (Это должно быть Линдгрен????-- имени она не хотела сказать.) To же самое и по искреннему убеждению могли бы сказать и люди, близкие ко мне.-- Потом, когда мы сидели в зале и я описывал свои понятия о супружеских обязанностях (по тому поводу, что она сказала, что поцелует меня только тогда, когда потребуется это; что когда я буду мужем, тогда, конечно, она обязана будет повиноваться мне и что я буду иметь право требовать ее поцелуев) и о свободе жены и о моей покорности ее воле, я наконец прибавил: "Я говорю решительно, как какой-нибудь соблазнитель".--  А разве вы не можете быть соблазнителем?" -- "Э! помилуйте" -- и я махнул рукой, как бы говоря: "куда"!

 Наконец, еще вставки в разговор под конец вечера воскресенья. Когда мы говорили о сватовстве моем и нам мешали, я почти каждый раз, когда снова садился подле нее, говорил: "Я могу продолжать?" Раз она вслух сказала: "Как тускло горит эта лампа".-- "Вам скучен этот разговор?" -- "Вы умный человек, и не понимаете, почему я говорю это! Нас подслушивают!" -- В самом деле, я был чрезвычайно глуп. Наконец, после разговора с Палиммсестовым, я подошел к ней, когда она ходила по зале, и сказал: "Наши разговоры все остаются неоконченными. Что же скажете мне окончательно? Могу я сделать так, как говорил?"... "Можете".-- "Я вам не надоел еще?" -- "Фи, как это глупо!" И она, сказав это с чувством совершенно искренним, отвернулась и пошла прочь, так что я в самом деле увидел, что это было весьма глупо. Да, я раньше сказал ей -- это было до катанья и до начала моих шалостей: "О. С., вчера была вами [сказана] одна вещь, которая огорчила меня" (это: "Он мог сделать со мною все, что хочет"; сказать это прямо я не успел, но потом, когда стали говорить о том, к кого была влюблена, теперь влюблена и в скольких [будет] влюблена О. С., я сказал, для всех, но главным образом для нее: "Хотите, я вам скажу правду? О. С. ни в кого не влюблена и, вероятно, ни в кого не будет влюблена".-- "Это правда", -- сказала она.-- "А была она влюблена один только раз".-- "Ни рану",-- сказала она. Я нагнулся к ее уху: "А в Киеве?" -- "Он был влюблен в меня, а я в него нисколько".-- "Теперь я решительно ничего не понимаю".-- "Ну да, он был влюблен в меня, а я его говев не любила").