Это писано 19 февраля, в 11 1/2 ч. ночи, после ужина.
Половина седьмого, 20 февраля.-- Прерываю на время рассказ, чтобы записать свои вчерашние ощущения после решения.
Сказавши такие страшные и странные вещи, давши обязательство такой важности, я чувствовал себя решительно спокойным. Мне даже не казалось это странным. Я ожидал несколько дней, что наши отношения или должны кончиться, или должны привести меня к подобному разговору, конец которого я предугадывал. Итак, я был спокоен, решительно спокоен по окончании разговора.
Так же спокойно посидел я у Чеснокова (4), так же спокойно посидел я вечер дома, спокойно играл в шашки с Николаем Димитриевичем, дурачился внизу и потом говорил наверху с маменькою о делах Николая Димитриевича и о том, что А. И. Мал[ышеву] должно отвезти еще денег. Решительно спокойно заснул, с большим, чем раньше, спокойствием читал "Fall und Untergang". И теперь я решительно спокоен. Я доволен собою, я поступил так, как должен был поступить, хотя лежит у меня на совести одно сомнение -- об аневризме: я знал, что должно будет вести подобный разговор, и раньше должно было дать послушать свою грудь Стефани. Однако аневризму я не верю, и это меня мало беспокоит.
Да, поступил почти как должно было поступить.
Теперь продолжаю свой рассказ.
Я просил О. С. танцовать со мною еще. Она сказала, что может танцовать девятую кадриль.
В промежутке я любезничал в двух кадрилях с- Катериною Матвеевною и делал довольно много дурачеств.
Между прочим Палимпсестов мне сказал, что и ему О. С. назвала себя демократкою. И я, проходя мимо нее, сказал, что мое предположение оказывается верно, что условие осуществилось, и теперь моя любовь к ней безусловна.
Потом, когда она сидела в углу, где стоит образ, я сказал ей, что ей следовало бы жить не в Саратове, а в Париже. Она приняла это за дерзость (и ушла, не давши мне объясниться), потому что поняла [так], что я хотел этим сказать, что она слишком легкомысленна.
Несколько раз я говорил ей, что она кокетка.
Наконец закуска. (Сначала я сидел подле Катерины Матвеевны, потом сел подле нее) (6). Она кормила со своей руки Палимпсестова; я шалил, отнимал у него тарелку, которую держал он на ее коленах и которую после отдала она ему, дурачился страшно, наконец, взял ее салфетку и приложил к сердцу. Воронов хотел у меня ее вырвать, я не давал; у нас началась настоящая борьба -- я вырвал-таки эту салфетку. Она попрежнему продолжала шалить с Палимпсестовым, и наконец я сказал ей: "Бросаю вас, гордая красавица". Она обиделась этим и сказала, что не будет со мною танцевать. Я умаливал, упрашивал ее -- она ушла в задние комнаты и по возвращении оттуда все не шла танцовать со мною. Я просил брата, который весь вечер был мой визави. Она не шла. Конечно, все это было с моей стороны шутка. Она в самом деле хотела подразнить меня и в самом деле приняла (9) мои слова за оскорбление.-- Наконец, я взял вилку и сказал, что проткну себе грудь, если она не простит меня.-- "Пусть, пусть,-- сказал Палимпсестов, -- он этого не сделает".-- "Конечно этого я не сделаю, но вот что сделаю,-- и я приставил вилку к левой руке, -- руку я проткну".-- Она, кажется, поверила этому -- да и в самом деле я сделал бы это из дурачества.-- "Хорошо, хорошо, я танцую с вами", сказала она, закрывая лицо руками. И мы сели у окна на улицу, которое ближе к бабушкиной комнате и к часам.-- Я начал говорить любезности несколько серьезным тоном (10) и гораздо умереннее, так что эти фразы заключали уже в себе мало романического (11).-- "Вы мне нравитесь, потому что я не говорю о том, хороши ли вы собою, об этом нечего говорить, -- но я теперь могу видеть ваш ум. Я много о вас слышу такого, что заставляет меня смотреть на вас особыми глазами (12), и кроме того в вас есть то, чего нет почти ни у кого из наших девиц -- такой образ мыслей, за который я не могу не любить".-- "Неужели вы считаете меня настолько глупой, что я поверю вашим словам?" -- "Почему же? Я не говорю вам ничего романического".-- "А ваше выражение о том, что я парижанка?" -- "Вот его смысл: в вас столько ума, что вы должны бы играть такую роль, какой еще не играли женщины в нашем обществе, но какая отчасти уже принадлежит им в Европе, особенно в Париже, где женщина, правда, не равна еще мужчине, но. гораздо более, чем у нас, имеет прав, значения и влияния".
(За закускою, когда она протянула руку Палимпсестову, чтобы положить ему в рот какое-то пирожное или сухарь, я поцеловал эту руку -- общий смех и крик.)
Итак, мы расстались. Я провожал ее до саней.
Свободное копирование
