Париж. Среда, 15 ноября. Я в Париже. Мы уехали в четверг вечером.
Четверг, 16 ноября. Я была у доктора – у клинического хирурга, неизвестного и скромного, чтобы он не обманул меня.
Этот не очень-то любезный господин преспокойно сказал мне: я никогда не вылечусь. Но мое состояние может улучшиться настолько, что глухота будет выносимой; а она и теперь выносима, можно надеяться, что со временем она еще уменьшится.
Сегодня я впервые отважилась сказать прямо: господин доктор, я глохну. До сих пор я употребляла выражения вроде: я плохо слышу, у меня шум в ушах и т. п. В этот раз я решилась произнести это ужасное слово, и доктор ответил мне резко и грубо, как хирург.
Итак, я никогда не вылечусь… Это будет выносимо, но между мною и остальным миром будет завеса.
Шум ветра, плеск воды, дождь, ударяющий о стекла окон… слова, произносимые вполголоса… я не буду слышать ничего этого!
Я страдаю из-за того, что мне всего нужнее, всего дороже.
Только бы оно не пошло дальше!
Пятница. 17 ноября. Итак, я буду калекой, неполноценным существом. Я буду нуждаться в помощи и содействии своих, в деликатности чужих. Свобода, независимость – все кончено.
Мне, такой гордой, придется краснеть и наблюдать за собой каждую минуту.
Да, все узнают или уже знают, все, кому так хотелось оклеветать меня… Она глуха. Но, Боже мой, зачем это ужасное, возмутительное, страшное несчастье?
Свободное копирование
