Четверг, 17 августа. Мне кажется, что Робер-Флери составил обо мне очень верное мнение: он принимает меня за то, чем я желала бы казаться, т. е. находит меня очень милой или, говоря серьезно, считает меня совсем еще молодой девушкой, даже ребенком, в том смысле, что разговаривая, как женщина, я в глубине души и перед самой собой чиста, как ангел.
Я, право, думаю, что он уважает меня в самом высоком смысле этого слова; я была бы очень удивлена, если бы он в моем присутствии сказал что-нибудь неприличное. Я всегда утверждаю, что говорю обо всем… Да, но на все есть своя манера, в разговоре может быть больше, чем приличие, может быть щепетильность; я, может быть, разговариваю, как женщина, но употребляю метафоры, маскирую выражения так, что, кажется, будто я и не касаюсь того, чего не следует. Это то же самое, как если бы я сказала: «вещь, которую я написала», вместо того, чтобы сказать: «моя картина».
Никогда, даже в разговор с Жулианом, я не употребляю слов – любовник, любовница, связь – этих обыкновенных и точных выражений, которые заставляют предполагать, что все говорит о вещах, хорошо знакомых вам.
Не забудьте, что по этому дневнику вы не можете знать меня, здесь я серьезна и без прикрас. В обществе я лучше: в моем разговоре попадаются удачные обороты, образы, новые, свежие, забавные вещи.
Я глупа и тщеславна… Я уже готова думать, будто академик Робер-Флери меня понимает так, как я себя понимаю, и, следовательно, должен ценить мои побуждения.
Нет сомнения, что собственные достоинства всегда преувеличиваешь; приписываешь их себе даже тогда, когда совсем их не имеешь.
Свободное копирование
