В начале восьмидесятых годов "при Черненко", кажется в "Правде", появилась программная статья по сельскому хозяйству, в которой говорилось, что выпускников сельскохозяйственных учебных заведений из Средней Азии и других южных республик СССР следует направлять в центральные области РСФСР и там закреплять. Прочитав газету, я впервые почувствовал не только досаду и гнев, но и то, что я русский и подумал:
- Дожили! Чего татаро-монгольское нашествие не добилось, сейчас будет делаться в плановом порядке!
Несколько позднее, уже при Горбачеве, в мае 1986 года, на общем собрании членов Географического общества СССР, объединенных Московским филиалом, я, помня о Семейкине, совершенно сознательно голосовал против переброски на юг стоков северных и сибирских рек. Наше отрицательное отношение к этому безумию, да притом баснословно дорогому, надеюсь сыграло некоторую роль в отклонении ЦК и Совмином проекта. Однако какого-нибудь решительного и целостного вывода вроде того, например, что коллективизация сельского хозяйства была делом не нужным и, более того, преступным, у меня не появилось. Я еще не мог подумать о раскулачивании и грабеже как о близнецах-братьях, так же как и о том, что классовый подход есть просто-напросто истребление части народа. Где-то в глубине сознания сидела мысль (и я ее берег) о том, что не всё так плохо, что есть края, где всё хорошо и правильно. Строят же в Абхазии те же колхозники двух-, а то и трехэтажные каменные дома-виллы! Но эту мысль я не додумывал, так как дифференциальная земельная рента и соответствующие налоги требовали бы общесоюзного земельного кадастра и новых законов... А тогда как же быть с коммунизмом, который требует отсутствия товарно-денежных отношений?
В конце-концов не виноват же грузин, что он живет в райском уголке земли, где можно просто воткнуть в землю оглоблю и тут же получить цветущее плодовое дерево, да к тому же вокруг полно курортников с годовыми сбережениями на отпуск! Но я уже твердо усвоил, что несправедливо жить так, как живут калужские, смоленские или другие сельские жители центральной России. И надежды на улучшение были связаны с разумным, сиречь партийным, планированием, но отмена общественной собственности на землю мне представлялась недопустимой.
Несмотря на все сказанное, жизнь шла своим чередом, мало этого, 1983 и 84-й годы в Семейкине можно было бы даже назвать счастливыми. Ирина чувствовала себя хорошо, соседи-москвичи были доброжелательными, общительными и симпатичными людьми, мы часто и дружно собирались на семейные торжества, азартно ходили по грибы и ягоды, помогали друг другу в хозяйственных заботах и даже устраивали пешие походы по дальним окрестностям. Вечерами у нас иногда ставили настоящий самовар с дымовой трубой, играли в "эрудита" или в карты, а были случаи, когда все превращались одновременно и в артистов и в зрителей домашних спектаклей, разыгрываемых веселой и музыкальной Ольгой Рубашевой. Но всё же душой этого "сельского салона" по общему признанию была Ирина.
Всё проходило при минимуме материальных затрат, всё свое мы, буквально, несли с собой в рюкзаках из Москвы. Что касается безобразной неустроенности вокруг, то она казалась еще преодолимой. Память о войне, преобразовавшись в аскетизм, позволяла вполне довольствоваться роскошью человеческого общения и не требовать роскоши материальных благ. Все были сыты, удобно одеты, и проблемы, чтобы выпить рюмку водки или, в крайнем случае, самогона, не было.
Свободное копирование
