Из коротких воспоминаний, фраз, выражений, намеков и даже отдельных слов тети Тани у меня понемногу стал складываться образ прежде благополучного Семейкина, да и других окрестных деревень. Оказывается, в Семейкине была барская усадьба; деревянный дом не сохранился, но остался большой пруд, на берегу которого он стоял. Нынче почти совсем заросший, он был верхним, за ним по ручью каскадом располагались запруды до речки Мышеги рядом с Богимовым. Последнее когда-то было родовым поместьем одного екатерининского вельможи. Я всегда принимал помещика только за эксплуататора, а, оказывается, он был ключевой фигурой системы управления сельским хозяйством!..
В сохранившемся довольно большом кирпичном двухэтажном усадебном доме теперь располагался, как его называли местные жители, дурдом. Его тихих обитателей можно было постоянно видеть гуляющими по старому парку или стоящими в очереди у магазинчика. В описываемое время как раз стали поступать сюда душевнобольные солдаты из Афганистана... Перед домом был установлен покрашенный бронзовый краской бюст Чехова, проведшего лето 1891 года в Богимове. Чеховы по приглашению хозяина занимали второй этаж главного дома. Здесь Антон Павлович написал "Дуэль" и приводил в порядок свои сахалинские записи, но нынешние жители Богимова были твердо уверены, что именно здесь Чеховым была написана знаменитая "Палата № 6".
Своей запущенностью Богимово производило тяжелое впечатление. За годы советской власти ничего, кроме памятника Чехову, сделано не было. Особенно подчеркивала запустение сохранившая остатки былой красоты, а теперь комолая и обшарпанная церковь Успения, в которой поместился какой-то склад.
Нет смысла продолжать, лучше тети Тани не скажешь:
- А ведь раньше ладно жили, деревни были красивые и в каждой деревне песни свои пели.
Я не идеализирую последних из крестьян Семейкина, и у меня почти нет ностальгического чувства о прошлом, которое мы потеряли. Я просто вижу нормальных людей с обычными чувствами и интересами. Взять тех же овец, колхозных и, так сказать, частных, их у тети Тани с дядей Сережей было больше десятка. На колхозных, ободранных и тощих, жалко было смотреть, а личными можно было любоваться - здоровые, гладкие и веселые. Или коровы. На колхозной ферме они к весне уже не могли от истощения стоять на ногах, им под брюхо заводили что-то вроде подпруг и они на них повисали... В отличие от колхозных, частная корова была всегда в порядке, ее, помимо прочего, кормили печеным хлебом. Последнее было обычным явлением, так как фуражное зерно не продавалось. Этот государственный идиотизм меня потряс: вместо того, чтобы скотину кормить зерном (овсом, ячменем, даже пшеницей), ей скармливают печеный хлеб, скупаемый в магазине "Сельпо". И за этот идиотизм получают еще деньги: и в Госплане, и на мельнице, и на элеваторе, и на железной дороге, и в пекарне, - всех не перечислить!
Ирина на мои рассуждения по этому поводу невесело шутила:
- Зато у нас нет безработицы!
Я ей возражал, говоря что концентрированные корма видимо распределяются по колхозам и совхозам, а там их воруют. Тут мы соглашались друг с другом.
Но, оказывается, была и простота, которая хуже воровства. Однажды, ни с того ни с сего, просто так, "из области", рассказывал потом дядя Сережа, приехали мелиораторы. Никого ничего не спрашивая, по какому-то им одним известному плану, они вдруг взяли и в одночасье спилили "аллею", как называл дорогу от овчарни дядя Сережа. Красивые и крепкие деревья, когда-то посаженные по обеим сторонам дорожки к проселку, превратились в двойную цепочку из пней. В этот день день дядя Сережа пасти овец не выгонял, а сидел на пне от любимого ясеня и плакал, не стыдясь своих слез.
Свободное копирование
