Гражданская жизнь. Первые шаги - 1

Попытка заменить чем-либо рынок, это преступная самонадеянность.

                  Ф. Хайек, экономист

После событий, описанных в предыдущей главе, переход моего Я из партийной реальности в реальность действительную стал идти быстрее, одновременно возросло и число подобных событий. Они происходили и в экономике, и в политике, особенно в идеологии, и в такой неопределенной области, какой являются человеческие качества и человеческие отношения, и наконец - в истории. Той самой истории, которую я знал плохо, поскольку она была наукой как бы второсортной и которую надо было еще истолковывать через "Краткий курс". Его положения оставались по сути своей неизменными, хотя с 1964 г. он стал называться "Историей Коммунистической партии Советского Союза". Историю я знал плохо не потому, что не любил ее, а потому, что она очень узко и боязливо преподавалась. Даже курс военно-морской истории в училище был не общим, а касался только "времен Очакова и покорения Крыма" да побед в Великой Отечественной войне. Одни победы и только одно поражение - Цусимское, по вине прогнившего царского самодержавия. Книг по мировой и русской истории почти не издавалось. Может быть по всему по этому очень большое впечатление (до сих пор помню и храню) произвела на меня книжечка Б. Бродского, купленная в вокзальном киоске Союзпечати в 1965 году.

К этому времени, и даже раньше, у меня стали появляться мысли о том, что не будь капитализма, наше социалистическое развитие было бы совсем другим - значительно более медленным. Станок, к примеру, не имел бы морального срока износа, а только физический. Но поскольку капиталист выпускает новый станок с лучшей производительностью и КПД,109 нам поневоле приходится растрачивать впустую средства, и заменять еще годный станок на новый, чтобы не отстать от этого самого капиталиста. А отставать нельзя, отставших бьют, особенно в военной области.

Тоненькая, в мягкой обложке и карманного формата книжечка Бродского называлась "Ненайденные сокровища" и состояла из трех небольших рассказов, один из которых заставил меня много думать об исторических параллелях и, более того, об объективности законов истории. Рассказ назывался "Золото инков" и речь в нем шла о баснословно быстром сокрушении в 1533 году двенадцатимиллионной империи инков горсткой испанских конкистадоров во главе с Франсиско Писарро. Вершиной имперской пирамиды был Великий Инка, считавшийся живым богом. От него вниз расходились ступени чинов и должностей. Подданные империи жили в общинах под начальством назначенных императором вождей. Чиновники занимались контролем и распределением; запрещалось иметь жилище сверх установленного размера, имущество и запасы; земледельцы и ремесленники неукоснительно и в срок должны были сдавать треть урожая и продукты ремесла на склады бога Солнца. Индейцы не знали ни торговли, ни денег, и были приучены неустанно трудиться и беспрекословно повиноваться. Каждый знал свое место, которое нельзя было ни покинуть, ни изменить. Преступлений, связанных с частной собственностью не было, так как не было и ее самой, понятия "богатый" не существовало.

Все это невольно заставляло сопоставлять прочитанное с действующими нормами жилой площади, величинами приусадебных и дачных участков, госконтролем, еще не забытым партмаксимумом, выполнением "первой заповеди" колхозами по сдаче хлеба государству и стремлением заменить товарно-денежные отношения продуктообменом. И, конечно, с пропиской в городах и с отсутствием паспортов у колхозников. Аллюзия была очень сильной!

Империя инков рухнула так быстро не столько из-за того, что несколько сотен испанцев были лучше вооружены и у них имелись лошади, которых у индейцев не было, сколько потому, что за исключением имперской верхушки, миллионы инков не имели материальных стимулов. Империя была им не нужна, они защищали только своего живого бога.

Не приведи подобному случиться с Советским Союзом, как бы не рухнул! - такая шальная мысль приходила мне в голову, но тогда я успокоил себя тем, что хотя всякое начало и имеет свой конец, но конец Союза отстоит по времени почти бесконечно далеко. На тысячелетие во всяком случае. И тем не менее, "Ненайденные сокровища" заставили меня впервые задуматься о серьезных пороках. Нет, не социализма, а нашей социалистической экономики, об ее неэффективности (никак не догоним западные страны) и невосприимчивости к научно-техническому прогрессу (кроме военного дела и космоса нигде ничего невозможно внедрить). Вместе с тем, я не уставал повторять себе, что только социализм может быстро сосредоточить все силы государства на одном решающем направлении и добиться выдающихся результатов. И, кроме того, у нас ликвидирована безработица. О ней ходили разные анекдоты, в том числе и такой: у НИХ безработица перед заводскими воротами, у НАС - за ними. Но факт оставался фактом: прямой безработицы не было. Объявления о том, что требуются подсобные рабочие, грузчики, швеи-мотористки, дворники, токари, слесари, машинистки и инженеры можно было видеть практически у каждой проходной завода, фабрики, учреждения и в любой подходящей газете. Все это было и социальной политикой и социалистической экономикой.

Однажды в электричке Калинин-Москва соседкой у меня оказалась приятного вида хорошо одетая женщина среднего возраста. Разговорились. Она оказалась директором одного из текстильных предприятий. От нее я услышал:

- Мне выгодно даже какого-нибудь пьяницу принять на вакантное место, пусть он работает хотя бы наполовину, план ведь дается по штатной численности!

- И что, вы будете ему платить полную ставку? - спросил я.

- А что поделаешь, иначе я не выполню план по натуральным показателям - по количествам штук...

Я после этого разговора вспомнил впечатления Татьяны о работе шахтеров на западе Калининской области. Дело было в середине шестидесятых годов. Шахтеры добывали бурый уголь, который практически никому не был нужен, но у жителей поселков другой работы не было. Почти весь шахтный обслуживающий и вспомогательный персонал составляли женщины, большинство из которых после войны стали матерями-одиночками. План добычи угля составлялся таким образом, чтобы обеспечить самый минимальный прожиточный минимум, шахты не закрывались, но ни на одну тонну перевыполнять план не разрешалось. Безработицы не было... Социальная направленность экономики не вызывала сомнения.

Именно тогда у меня начала появляться мысль, позднее принявшая форму сравнительного определения: если при капитализме богатый эксплуатирует бедного, то при социализме нерадивый эксплуатирует прилежного. Или, ленивый - предприимчивого, пьяница - трезвого, неспособный - способного и так далее в том же роде, вплоть до равный - неравного, то есть бездарный - талантливого. Однако до этого сравнительного определения должно было пройти еще много времени. А пока я хочу вкратце рассказать о событиях, касающихся моей собственной жизни.