Последние год-полтора я стал чувствовать, что мне становится почему-то неинтересно служить, хотя служба шла хорошо. Я не имел взысканий, приобрел хороший профессиональный опыт, пользовался авторитетом, как было записано в аттестации, но, повторюсь, чего-то не стало хватать. Может быть романтики и перспектив. Эту тягу к переменам разделяла и Татьяна, хотя мы понимали, что в Ленинграде (академия была там) нас ждет, если я поступлю, опять бесквартирье и связанные с этим жизненные неустройства.
И вот я стою перед адмиралом и довольно горячо и длинно излагаю свои соображения, почему мне непременно надо быть в академии. Он не перебивая слушает, потом не спеша встает и когда я уже решил, что всё мною сказанное бесполезно, он вдруг произносит:
- Хорошо. Я попрошу от имени комфлота написать отдельное представление.
По инерции я пытаюсь привести еще один довод в свою пользу, но он перебивает:
- Не надо, списки уже отправлены, повторяю, на вас пойдет отдельное представление.
Вскоре оказалось, что в Москве многие фамилии из общего списка вычеркнули, мне же в ОКОСе было объявлено, что я допущен к конкурсным экзаменам и должен отбыть для этого в Ленинград. После памятного разговора с адмиралом я сформулировал нечто вроде непременного кредо для личного успеха: не надо быть первым, а надо быть единственным. В том смысле, что отдельным, необщим, конкретно представляемым, чтобы начальник за фамилией, которая в списке воспринимается как иванов - петров - сидоров видел и Иванова, и Петрова и Сидорова. И еще один вывод. Его, когда Танька стала подрастать, я представил ей в виде правила: не выясняй отношений в железнодорожной кассе, иди прямо к начальнику станции, если хочешь что-нибудь решить.
Начальник штаба бригады эсминцев, с которым я служил ранее и с которым поделился своей радостью, поздравив меня, заметил:
- Вы думаете, почему вас так долго не отпускали? Анкетные данные! Дело было в отце вашей жены. Вам повезло, другие времена настали.
Свободное копирование
