Первое сообщение о болезни Сталина неожиданно заставило меня подумать о нем как о смертном человеке, поскольку он уже давно перестал быть таковым, превратившись в символ и государственный атрибут. Возникло чувство, что если он умрет, неизбежно начнутся перемены.
Известие о смерти было воспринято, как и положено, с серьезной и несколько торжественной грустью. По команде с флагмана на кораблях сразу же были приспущены флаги. Не сговариваясь, молча собрались в кают-компанию; когда вошел Георгий Петрович, все обратили внимание на его покрасневшие веки, похоже, он с трудом сдерживал слезы. Василий Иванович предложил всем разойтись по кубрикам и некоторое время побыть с матросами... Траур продолжался трое суток, и три утра подряд кормовые флаги поднимались только до половины фрагштоков. Такого мне, за свою длинную службу, видеть больше не приходилось.
Момент похорон по всей стране должен был быть отмечен звуковыми сигналами. Я несколько волновался за наш паровой гудок (заведование БЧ-V), так как ни разу после государственных испытаний им не пользовались: случаев плохой видимости не было; но все оказалось в порядке, бас нашего "Беспокойного" влился в тревожный хор корабельных гудков, заполнивших пространство над Севастопольской бухтой. Вечером, когда по улице Ленина я шел домой, мне навстречу попался пьяный капитан-лейтенант в расстегнутой шинели. Такое в Севастополе трудно было даже себе представить! Нетвердо шагая, он что-то бормотал про себя, а потом вдруг хрипло закричал:
- Бей жидов, спасай Россию!
Из последующих выкриков можно было понять, что он с Севера. Мне стало и смешно и неприятно: про этот "лозунг" я читал только в школьных книжках, а тут на тебе! - орет живой человек, да еще офицер. Некоторым утешением, правда, было то, что он с Северного флота, на нашем королевском такое невозможно. Даже после смерти Сталина.
Свободное копирование
