Дневник 1867 года - 187

Суббота, 9 <ноября>/28 <октября>

   День был сегодня отличный, но дома ужасно как скучно, решительно не знаю, что мне делать. Во-первых, и делать-то нечего, нечего шить, а во-вторых, все приходит на мысль, отчего это не приносят мне писем, от мамы и от Каткова, просто это меня ужас как беспокоит. Ведь если Катков ничего не ответит, тогда придется опять посылать и клянчить деньги у бедной моей мамочки; господи! как бы мне этого не хотелось, просто и сказать не могу. Ходили сегодня за покупками, за курицей, но готовой не было, я принуждена была заказать приготовить ее. Потом Федя пошел обедать, а я пошла за курицей, купила превосходную за 2 франка.

   Как мне сегодня надоели старухи, просто ужас, особенно младшая, глухая. Она ко мне постоянно подходила и спрашивала, что я, кончила ли обедать, да буду ли я обедать, а когда буду, да я все еще там. До такой степени надоела, что я готова была с нею поругаться. Право, должно быть это очень дурно, но на меня находит какое-то особенное расположение духа, когда мне не хочется ни с кем говорить, когда даже этот разговор становится для меня тягостным. Вот, например, теперь я бы была так рада, если бы со мной никто не говорил, а то эти пустые разговоры меня только злят. Поела я курицу и теплое молоко, так отлично и так сыта, как редко ела в трактире. Сегодня Федя несколько раз ходил разговаривать со старухами, вообще, когда он с ними несколько поссорится, т. е. покричит на них, то сейчас бежит и начинает с ними разговаривать о разных разностях, но главное о <не расшифровано>, в которой они, я думаю, решительно ничего не понимают. Как мне все это надоело.

   Вечером ходили на почту опять ничего не получили; просто это решительно я не знаю как и объяснить. Я с ужасом думаю, что не пропало ли письмо к Каткову. Это решительно убьет нас. Федя обыкновенно после неполучения письма становится все серьезнее и скучнее. Я тоже, так что вечером решительно не знаю, что мне и делать, а от скуки ложусь раньше спать и сплю весь вечер, зато ночью не сплю и просыпаюсь рано утром, эдак часов в 7 или в 6, и тогда решительно не знаю, что мне такое делать: ни читать (да, вправду, теперь и читать-то нечего), ни писать, ни работать, одним словом, какая-то страшная тоска нападает, при которой решительно делать ничего не хочется.