Вторник, 5 <ноября>/24 <октября>
Встала сегодня пораньше и начала примерять, как подложить подкладку; сначала у меня как-то не выходило, но потом дело пошло на лад. Я нынче не бужу Федю, по обыкновению, до 10 часов, хотя в это время очень страдаю, потому что пить кофе ужасно как хочется. Потом, когда он встал, я попросила затопить печку и начала гладить подкладку, т. е. подводить к ней полоски, так чтобы было, если бы возможно, вовсе не заметить, что тут подкладка. Потом начала шить, и одну половину сделала сегодня, но потом пошла обедать, а вечером уж было настолько темно, что шить было нельзя. С Федей мы были очень дружны, но очень горюем, что никак не можем получить ниоткуда письма. Это просто поразительно, вот уж сколько времени, как отправили ко всем письма, и ни от кого еще до сих пор ответа не получили, это уж слишком даже странно. Особенно меня беспокоит молчание мамы, уж не больна ли она, не сделалось ли у них какого-нибудь несчастья, что она так долго молчит. Но вот что мне кажется, очень может быть, что так как Федя писал Паше, что мы, может быть, скоро отсюда уедем, то этот глупый мальчик и сказал маме, что мы уезжаем, и она не получила от меня письма, убедилась в этом предположении и потому и не пишет, но меня это ужасно как беспокоит, так что я решительно не знаю, что мне и сделать. Федя был сегодня очень ласков[ый] ко мне, сказал, что очень любит и меня, и ребенка, думает, что это будет непременно не Сонечка, а Миша, что будет мальчик, страшно резвый, который будет постоянно ходить в синяках; когда легли в постель, то сказал, что благословляет и меня и нашего будущего ребенка. Сегодня мы толковали о том, чтобы, когда получим небольшие деньги, то начать понемногу шить для ребенка, а то покупать [сразу все?] будет гораздо дороже и вовсе не так, чтобы уж слишком лучше.
Свободное копирование
