Стой и тренируй - 8

Здоровье моих учеников, их учеба — это тоже моя забота. Бывает, я сообщаю родителям, какие оценки у их детей. Родителям пе сделают выговор на работе за то, что их ребенок плохо учится, а мне сделают.

Если же родители разделяют с тренером все эти заботы, то тогда тренер становится как бы членом семьи. Так было у нас с Леной Чайковской. Когда мы приезжали с каких-нибудь соревнований, сразу ехали все вместе к нам домой, обедали, ужинали, говорили. Не было такого торжества, праздника, в котором бы Лена не принимала участия, об этом и речи не могло быть. Мои родители относились к ней настолько горячо, что умели в каких-то острых житейских ситуациях видеть ее человеческие достоинства, о которых я могла и забыть иод влиянием обиды. Обиды были. Обиды переживались тем горше, а драмы том чувствительнее, что мы были ближе с ней, чем это бывает в самой тесной дружбе.

Как часто мне сейчас случается узнавать в себе своего тренера. Как и она, я могу про себя забыть. Забыть, что наступил летний сезон. Забыть, что надо подумать о летнем туалете. Мама за этим следит. Мама меня пилит: «О чем ты думаешь? Посмотри, что ты напялила на себя! Розовая куртка и зеленые штаны!» — «Мама, ну ничего, я сейчас как-нибудь доеду до катка». И Лена Чайковская точно так же могла прийти на тренировку в каком-то платье старушечьем или еще в чем-то несуразном. Или в плохом настроении: смотрит, как мы тренируемся сами, ни слова не говорит... Всякое бывало... Это жизнь, со своими проблемами...

Когда заканчивался сезон, мы искали Лене подарок, не простой, не формальный, но особенный. Нас было трое. Чайковская была для нас всем. Она всегда борется за своих учеников. Точно так же она отстаивала и нас с Сашей, но мы не всегда об этом знали. Когда Саша заболел, многие говорили, что это для нас конец, но она яростно билась за нас, как сейчас бьется за других своих учеников, это ее профессиональная особенность. Я так не умею. Позже у нас с ней началось тренерское соперничество. Но у меня нет ничего, кроме благодарности, к ней за все, что она для нас сделала.

Мы были для нее «благодатным материалом». Мы читали ее мысли, мы умели ее понимать. Между нами в чем-то очень важном для совместного творчества было принципиальное сходство. Но разве можно назвать нас идеальными учениками? Разве не проявляла она терпение ангельское, разве не несла она крест наших «неповторимых» личностей? Кто еще мог выносить мой ужасный характер? Рушились ведь стены во дворце, когда мы спорили о каких-то движениях. Она, как мне помнится, считала меня даже немного сумасшедшей... А как я Лену ревновала, когда она при нас уделяла кому-то хоть какое-то внимание. Ставила кому-то танцы при нас. Я этого вынести не могла! Малейшее проявление симпатии, даже чисто человеческой, к кому-либо у нас па глазах выводило меня из себя (а Саша меня всегда успокаивал). Так я не ревновала мужа, — правда, он не давал повода. И друзей — не было таких близких. Нас с Леной связывала большая близость, чересчур большая. Мы люди разного душевного склада при очень большом, чисто женском сходстве характеров. Мы одного заряда, поэтому при приближении происходило отталкивание. Сколько взаимных обид мы нанесли друг другу! Достаточно вспомнить случай, когда мы попросили кубинскую балерину посмотреть нашу румбу в 76-м на «Московских новостях». Мы ее сами позвали, без ведома Чайковской. Если б Наташа с Генрихом привели на тренировку кого-то: «Поглядите, у нас что-то не получается», просто страшно подумать, что бы со мной было.

Ей пришлось вынести многое из-за нас. Иногда мы прямо были в этом повинны, иногда косвенно. Говорили, например: «Пахомова сама делает свои танцы. Ведь у Линичук пет таких танцев. У Зуевой нет. Значит, Пахомова их сама себе сочиняет». Но это же неправда! Просто Чайковская такой человек, что никогда не выставляла себя на передний план, никогда не садилась впереди на собрании. И мы привыкли садиться подальше, сидеть потише. Она никогда не извлекала ни малейшей выгоды для себя из своего положения, а ради нас готова была лезть на рожон. В прессе хвалила. Я помню, она написала где-то,— я такого про своих учеников никогда не скажу, даже если от этого будет зависеть их судьба: «Пахомова безумно талантлива». Так нельзя писать, хотя бы из чисто воспитательных соображений.

Ее била дрожь, когда мы выступали. И вместе с тем она могла сказать и такое, что я до сих пор забыть не могу. Это было на чемпионате Европы в Женеве в 76-м году. Я сижу в раздевалке, готовлюсь к выходу. Передо мной выступали Линичук и Карпоносов. Она их выводила. Я в своем предстартовом состоянии, уже завязываю шнурки на ботинках. Входит Чайковская с победоносным видом и возглашает: «Ну вот, для меня чемпионат Европы закончился!» Я встаю, иду на старт, во мне все ходуном ходит, мне не пришло в голову, что она настолько в нас уверена, что не сомневается в нашей победе.

Чайковская сложный человек. Я тоже сложный человек. Я совершала поступки, не сообразные с этикой и тактом. Она совершала поступки, казавшиеся мне чуть ли не предательством. Но все это было, как мне теперь представляется, естественным для той лихорадочной жизни, которой мы жили. Все это укладывалось в рамки сложившихся между нами отношений, измерялось одними и теми же мерками.

Хочешь не хочешь, но если уж ты пожил на свете, всегда обращаешься к опыту прошлого. Я не жалею об ушедшем времени и не хочу его идеализировать. Многое сейчас изменилось к лучшему. Но кое-что к худшему. Рационализма стало больше. Романтики — меньше. Разумеется, мои наблюдения ограничиваются сферой спортивной жизни, хорошо мне знакомой.