Овладение чукотским языком
Очень остро невозможность вербального общения ощущалась В.Г. Кузнецовой по крайней мере до конца 1948 г., т.е. в первые месяцы пребывания в экспедиции:
17 сентября 1948 г. <…> Плохо у меня с чукотским я зыком. По-настоящему этнографией еще не занималась.
Приглядываюсь еще, вхожу в быт. <…> Язык мне нужно знать. Временами впадаю в отчаяние, кажется, не освою язык. [Кузнецова 1948–1951: 334].
22 сентября 1948 г. <…> Ах, как мне тошно. Все не то! Делом своим я еще не занимаюсь. С языком безобразно. Презираю себя. Настроение у меня неважное. Нужно переломить себя и пока что, до освоения языка, заняться материальной культурой [Там же].
23 сентября 1948 г. <…> Тоска. До вечера просидела в чоттагыне с букварем Вдовина (сходила в палатку за букварем). Бичую себя за медленное освоение языка [Там же].
27 сентября 1948 г. <…> Тоска. Безъязыкая — Боже, это ужасно, нужна какая-то разрядка, чтоб прекратилось это молчание. Что со мной? Не знаю язык — вот причина. Но я его никогда и не выучу, если будет так продолжаться. Душевное слово мне нужно, поддержка, а этого здесь нет. Так больше не могу, нет сил, я в отчаянии [Там же].
19 декабря 1948 г. <…> С языком никаких успехов, нема, как рыба [Там же 1948–1951: 336].