Мне перевалило за 50 лет, когда я стал серьезно размышлять о продолжении своей научной карьеры. Мое многолетнее пребывание в академической среде убедило меня в том, что в советской науке сложилась традиция, открывающая двери Академии наук преимущественно для преуспевающих научных функционеров. Это были кадры, политически лояльные советской власти, готовые в любую минуту проводить, как тогда говорили, политику партии и правительства. В моей памяти еще свежо было время, когда манипулирование функционерами от науки привело к разгрому генетики и возведению на научный пьедестал малообразованного агронома Лысенко и его столь же невежественных соратников. Господство серости и невежества, утвердившееся в эпоху сталинщины, настойчиво продолжало проникать в науку. Особенно это касалось гуманитарных и общественных наук, где идеология марксизма стояла во главе угла. Присвоение академических титулов политиканствующим функционерам свидетельствовало о превращении советской науки в вотчину правящего режима. Более или менее независимое положение в Академии сохранялось у тех ученых, которые имели отношение к математике, физике и химии. Но и здесь не обходилось без политизации, особенно тогда, когда дело касалось академических званий за разработку оружия массового поражения. Советские власти со своей потребительской психологией постарались предать забвению настоящую научную этику, некогда существовавшую среди ученых старшего поколения. Вместо нее повсеместно насаждались уродливые партийные формы этических норм, требовавшие от ученых служить не истине, а политической системе.
Лишь очень немногие академики смотрели на науку как на общечеловеческое достояние и соотносили свой научный авторитет с достижениями мировой науки. Престиж академических титулов при советской власти подвергся невероятной девальвации и утратил свою первоначальную весомость.
Примером унизительного обращения правящего режима с учеными как с крепостными была компания травли академика А.Д. Сахарова. Некогда с благоволения властей его сделали действительным членом Академии наук за вклад в разработку нового разрушительного средства, водородной бомбы. В решении этой научной задачи он проявил себя не только незаурядным специалистом, но и истинным патриотом. Теперь, когда Сахаров попытался высказать разумные мысли о положении дел в стране, в глазах чекистов он утратил патриотический дух и превратился в антисоветчика. Легионы ревнителей "квасного" патриотизма, закаленные в сталинских битвах с оппозицией, включились в фабрикование компроматов и несусветной лжи против ученого, который решился выразить свою гражданскую позицию. Только общественное мнение Запада защитило Сахарова и его семью от расправы. Его коллеги по Академии оказались бессильными помочь своему товарищу по цеху. Советская этика запрещала протягивать руку ближнему, нуждавшемуся в поддержке. Псевдопатриотическая идеология чекистов всегда вступала в конфликт с пониманием гражданского долга такими людьми как Сахаров и ему подобными. Даже вклад в национальную безопасность не мог защитить этих людей от обвинения в инакомыслии.
Прозрение, наступившее у Сахарова после того, как ему напомнили, что он всего на всего крепостной советской власти, положило начало переосмысливанию роли науки и ученых в современном мире. На сессии АН СССР в 1964 году Андрей Дмитриевич сказал: "Я особенно близко принимал к сердцу проблемы свободы науки, научной честности, - наука казалась (и кажется сейчас) важнейшей частью цивилизации, и поэтому посягательство на нее особенно недопустимым". Я думаю, что Сахаров не имел представления о сотрудничестве многих советских ученых с органами чекистской власти. Только из архивов после перестроечного времени стало известно о токсикологической лаборатории, созданной в 1930-е годы в недрах Лубянки. "В опытах над животными и людьми участвовали крупные специалисты, удостоенные за это самых высших ученых званий. Среди них микробиологи, будущие члены-корреспонденты Академии наук Давид Талмуд и Сергей Муромцев, профессор Георгий Майрановский и другие. К этой работе был привлечен и будущий главный онколог страны и президент Академии медицинских наук Николай Блохин...".
Для меня было весьма неожиданным услышать от моего американского коллеги, что Ю.А. Овчинников обладал не только титулом академика, но и имел звание генерала КГБ.
Однако ежегодные выборы в состав Академии реально проводились, и формально Академия оставалась ведущим научным центром страны. Кандидатов для предстоящих выборов выдвигали научно-исследовательские институты, но фактически право рекомендаций было предоставлено дирекции и т.н. общественным организациям. При таком механизме представления кандидатов научные достижения приобретали второстепенное значение, а главную роль играли политическая лояльность и личные взаимоотношения между директором и ученым.
Хотя я располагал всеми необходимыми данными, включая докторскую степень, профессорское звание, лабораторию с самостоятельным направлением исследований, монографии и большое количество печатных работ, лекционные курсы и руководство аспирантскими диссертациями, идея выдвижения моей кандидатуры в члены Академии не возникала ни у дирекции, ни в моей голове. Я был убежден, что с точки зрения науки Академия мне ничего не могла дать. Стремиться же к общению с коллегами, научный уровень которых казался мне сомнительным, а их представления о научной этике просто неприемлемыми, я считал лишенным всякого смысла. Моя независимость была мне дороже, чем удовлетворение мелкого тщеславия.
Свободное копирование
