Годы войны были трудными для нашей семьи, но не более трудными, чем для тех, у кого отцы были на фронте. Мой отец работал, зарабатывал деньги на жизнь, но деньги тогда мало что значили, поскольку магазины были пусты. Карточная система гарантировала норму хлеба, сахара и мыла. Вместо сахара иногда выдавали конфеты, которые назывались "подушечками". Мы, дети, их очень любили, потому что внутри у них было повидло. В школе нам полагался завтрак в виде кусочка черного хлеба, посыпанного сахаром, чему мы тоже радовались. Иногда отцу удавалось достать масло, чай или какую-нибудь крупу, реже - муку. Мать была счастлива, когда он приходил с такой "добычей", - три детских рта надо было чем-то кормить.
Мать всячески изощрялась, стараясь готовить из картошки разные блюда; ее-то у нас всегда было вдоволь. В начале лета мы всей семьей сажали картошку, затем ухаживали за ней, а осенью выкапывали. Так делали все горожане. Из всех картофельных блюд, что готовила мать, больше всего мне нравились картофельные оладьи, называемые "драниками". Много лет спустя, когда я приезжал из Москвы на каникулы и просил мать сделать такие оладьи, она отказывалась, поскольку это было трудоемкое дело. Однажды в каком-то европейском ресторане я случайно обратил внимание, что в меню картофельные оладьи значатся в разделе деликатесов. В то военное время мы даже не предполагали, что мать кормит нас такой изысканной едой.
В те голодные годы можно было наблюдать и такой парадокс: пустые полки продовольственных магазинов заполняли банки с консервированными камчатскими крабами ("Chatka") и зеленым горошком. В мирное время о существовании этих редких деликатесных продуктов многие горожане даже не имели представления, поэтому и теперь употреблять их в пищу не решались. За появившимися в конце войны американскими продуктами - ветчиной, тушенкой, яичным порошком - выстраивались такие очереди, что нередко проводить в них приходилось целый день. В очередях обычно стояли дети, поскольку родители были заняты на работе или по хозяйству дома. Не раз мне приходилось возвращаться домой с пустыми руками - продукты заканчивались раньше, чем подходила моя очередь. Но когда матери удавалось пораньше поднять меня с постели, и я успевал вовремя занять очередь, шанс получить тушенку существенно возрастал. В "счастливые" дни я возвращался уже через несколько часов и с гордостью вручал добытые банки. Мать устраивала нам пир.
Больше всего мне запомнились американские соевые бобы в томате. За лишнюю порцию бобов, которыми нас обычно кормили в пионерских лагерях, я готов был отдать любую другую еду.
Как и до войны, город продолжал жить натуральным хозяйством. Почти в каждой семье держали корову, обеспечивающую детей и взрослых молоком. Несмотря на драконовские запреты, введенные повсеместно после образования колхозов, люди даже умудрялись запастись на зиму сеном, хотя траву разрешалось косить только на болотах, либо на небольших лесных полянах.
Из-за чрезвычайной занятости отца заготовкой сена занимались мы с матерью. Никакой тягловой силы, кроме нашей же коровки, у нас не было. К счастью, нрав у буренки был покладистый, и она без особого сопротивления позволяла впрячь себя в телегу. По утренней прохладе мы отправлялись на покос, оставив моего младшего брата присматривать за сестрой. Ехали мы медленно, никогда не подгоняя нашу послушную буренку, и я с удовольствием смотрел на леса и луга. Иногда спрыгивал с телеги и шел полем или лесом, собирая ягоды. Потом догонял телегу - мать успокаивалась, видя, что я цел и невредим, - и мы продолжали путь. Прибыв на место, корову отпускали пастись, мать начинала косить траву, а я сгребал уже подсохшее сено.
Как-то в раннем детстве, когда мне было шесть-семь лет, мы с матерью отправились в поле за цветами. Был жаркий летний день, и в траве прятались от жары какие-то маленькие птицы. Когда мы подходили, птицы тут же взлетали и высоко поднимались в небо. Я решил посмотреть, будут ли они возвращаться, и неподвижно лег в траву. Я напряженно всматривался в небо, пока не увидел крохотную точку, издававшую звуки необычайной мелодичности. То были длинные трели, чередующиеся с коротким щебетанием. Им не было конца. Звуки то приближались к земле, то вздымали вверх. И сама крохотная птичка то становилась видимой, то превращалась в точку. Меня поражало, как эта птица может столько времени парить в воздухе, оставаясь, как казалось, на одном и том же месте и издавая бесконечные трели. Было такое впечатление, что она чему-то очень радовалась в своем поднебесье. Я лежал, не шелохнувшись, и ждал, когда же она опустится в траву. Мать, забеспокоившись, позвала меня, и я побежал к ней. Она оказалась совсем рядом, и я потянул ее, чтобы она послушала это поднебесное пение. На минуту мать остановилась, прислушавшись, потом сказала: "Да это ведь жаворонок. На этом поле они живут". Пение жаворонка я запомнил на всю жизнь.
Уже повзрослев, всякий раз на сенокосе я хотел услышать пение жаворонка. И это желание настолько переполняло меня, что я ненадолго бросал грабли, валился на прокос и напряженно всматривался ввысь в надежде увидеть и услышать эту крохотную птичку. Но жаворонка в небе не было. Мать, застав меня за таким бездельем, укоризненно говорила: "Ну что, опять ждешь жаворонков?!" Так мне больше никогда и не удалось услышать это поднебесное пение. Может быть, жаворонки не любили этот луг. Или, скорее всего, мы своим вторжением заставили их улететь в более спокойные места.
Вечером мы возвращались домой, груженые свежим сеном. Мать устало шла за возом, который тянула наша безропотная буренка. Дома наша кормилица давала еще и молоко - основной продукт питания, поддерживающий наше здоровье в эти голодные годы.
Свободное копирование
