Но не все было так безоблачно в моей маленькой жизни. Были и тучи, были и бури. Из Шебалино к нам приехала жить девочка лет восьми Нюра Чигишева. Это была дочка шебалинского начальника почты. Ее привезли учиться в Мыютинскую школу, которую считали лучшей. Нюра спала в нашей спальне, там же стоял у нее сундучок с вещами. После обеда мне обычно давали сухофрукты - урюк, изюм или инжир, а Нюра открывала свой сундучок, доставала стеклянную банку, в которой были разнообразные конфеты. Брала пару конфет и банку закрывала в сундучок. Разгорелся у меня зуб эти конфеты! Наверняка девочка меня угощала, но мне ужасно захотелось конфет по своему выбору. И вот в один прекрасный день я сказала, что не хочу обедать. Нас в те времена с едой не неволили, не хочешь - не ешь! Проголодаешься, кусок хлеба всегда есть. Все ушли обедать. А я в спешном порядке открыла сундучок, достала банку и стала выбирать конфеты. Вижу, мельтешит белая конфета без обертки, на вид как миндаль. Я поищу, поищу ее, а она не попадается. Я съем какую-нибудь конфету. И так я охотилась за белой конфеткой, а, не находя ее, ела первую попавшуюся. И съела я их изрядно. Слышу - кончают обед. Я сунула банку в сундучок, прикрыла его и юркнула далеко под кровать. Заходит Нюра. Как обычно достает банку, смотрит, а конфет-то половина. Она к тете Фине. Костя же, брат мой, тут как тут - свои догадки строит: "Это Нинушка! Поэтому она и обедать не ходила". Начались поиски. Мой зловредный братец обнаружил меня под кроватью и кинулся с торжествующим воплем в кухню. Вытащили меня, рабу Божью, из-под кровати. Не нужно было делать дознания, все было ясно. Тетя Фина очень разгневалась. Наверно, меня отодрали. Залезла я на печку, тетя Фина запретила всем подходить ко мне. Зареванная, несчастная, отверженная (эти чувства я ярко помню) сижу я на печке за занавеской. В доме жизнь идет своим чередом. Ходят, разговаривают, смеются. Только я одна со своей бедой! Где-то к вечеру вдруг открывается занавеска, дядя Володя стоит на лавке и шепчет мне: "Нинушка, Нинушка, подвинься, мышоночек, ко мне!" Сердце мое зашлось. Горькие рыдания вырвались из моей груди. Я так плакала, что не могла выговорить ни слова и только икала. Дядя Володя ж даже испугался этой бурной вспышки отчаяния. Он гладил меня по спине, заглядывал мне в глаза и все шептал: "Ну успокойся, доченька, успокойся, мой мышоночек". Кое-как я успокоилась. Дядя снял меня с печки, умыл и повел меня в спальню. "Ну вот, мама, мы пришли просить прощения!" - сказал он. Тетя Фина и сама уже жалела меня, ну а про Натюк и говорить нечего, она страдала вместе со мной. Состоялось примирение. Я дала обещание не делать больше так. Вечером дядя Володя старался развеселить меня (я все еще была в подавленном состоянии). Он взял балалайку, стал играть на ней и петь свои излюбленные частушки-небылицы, из которых я до сих пор помню одну:
Ах вы, цвет, мои палевы штаны,
На печи в тепле закуржавели..."
Свободное копирование
