Одна жизнь - 111

  001_A_005_Deda Vova_2008_06_21 (22-40)

  Сегодня двадцать первое июня. Хочу вернуться к фронту, рассказать некоторые вещи, которые вспомнил. Как я уже говорил, комбатом был у нас капитан Шестопалов. Это был высокий такой сухощавый человек, желчный, на мой взгляд, и вредный. Вредность его заключалась в следующем: во-первых, он, мне кажется, был трус. Он почти не бывал на огневых позициях. Когда он приходил на огневые позиции - это было целое событие. Во-вторых, он всегда приходил со своим ординарцем, фамилия которого была, по-моему, Ветров - точно не помнюпо-моему, Ветров. Это был молодой, но старше нас, парень, по-моему, сержант - не важно. В общем, они всегда приходили, он его сопровождал, капитана этого, и он... Днём вот мы стояли в обороне, была тишина. Какое-то время обнаглели до того, что ходили по верху траншей и немцы не стреляли. И то же самое у немцев было. Ночью, когда слышимость очень хорошая, даже перекликались. Немцы кричали: "Рус, кончай воевать!" Или передразнивали нас, как мы делим хлеб: когда один отворачивается, а другой пальцем показывает на отрезанный кусок хлеба и спрашивает: "Кому это?" - нам казалось, что это более справедливо, потому что нарезать всё одинаково было невозможно. И вот, когда он появлялся у нас на огневой, это было очень редко, он туда чуть ли не ползком приползал, сразу же залезал в углубление и начинал с нами - не знаю, как, что это называется - с нашей точки зрения это было издевательство:то он начинал проверять личное оружие, то он начинал проверять в каком состоянии снаряды в своём "кармане" лежат. А там у нас много снарядов было, я не знаю, двадцать ящиков, наверное, если не больше, в специально вырытом таком "кармане" в земле... То к пушке подходил, подползал, вернее, пригнувшись, и если не к чему было придраться, он всё-таки находил, он командовал: "Газы!" и заставлял нас надевать противогазы. А я уже рассказывал, что мы противогазы-то выбросили, ну в каком смысле выбросили - не то, что мы их куда-то на помойку выбросили, а мы их вынули из чехлов и они в углу там валялись в блиндаже. Значит, он ругался, почему мы не носим противогазы. Ну, на этом всё кончалось, он заставлял нас надеть противогаз и полчаса мы должны были сидеть в противогазе. Ну, не знаю, вот ему это нравилось, а вообще это было, конечно, издевательство.

  Потом было одно издевательство, но полезное, с моей точки зрения, для меня это было издевательство, а остальные ребята к этому относились спокойнее, чем я. А в чём же было дело? А дело было вот в чём: он, значит, приказал нам, когда мы идём утром за жратвой на кухню, то есть на КП, на командный пункт, где он находился и где была наша кухня, где вот Сероид - я вам рассказывал - где Сероид был поваром, он заставлял нас по дороге собирать щавель. Ну, было это, очевидно, из благих побуждений. Он считал, что щавель они будут добавлять в наш суп и это витамин "С", там всё такое, он считал, что от этого будет польза. Наверное, он был прав, потому что в том корме, которым нас кормили - там, конечно, никакой зелени не было, ничего там такого не было. Были концентраты, консервы, в общем, вот так вот. А я - городской житель, я этот щавель видел только в мамином супе, когда мама летом делала суп из щавеля с крутым яичком, со сметаной - это было очень вкусно, но в натуре, как он растёт, я никогда не видел. Ну, ребята мне показали.

  Значит, вот я шёл, когда была моя очередь идти на КП за обедом, причём имейте в виду, что это нужно было идти по открытой местности до леса - это примерно километр, а потом ещё по лесу - ну, по лесу-то ладно, а вот до этого нужно было идти... Вот, я говорю, что мы обнаглели, ходили в полный рост и никто не стрелял. Ну, значит, я этот щавель собирал, нужно было собрать целый котелок щавеля, большой двухлитровый котелок. Когда я приносил, то оказалось, что там щавеля двадцать процентов, а остальное вовсе не щавель, а трава просто, похожая на щавель. И он смотрел, а чаще он повару - повар должен был ему доложить: принёс щавель - не принёс щавель тот, кто пришёл. Ну, хорошо, Сероид был отличный мужик, он понял, да я ему и сказал - я забыл, как его зовут, он сержантом был или старшим сержантом и старше нас - я ему сказал: "Вы знаете, ну чего я этот щавель только в мамином супе видел, ну вот принёс вам не то, что нужно, а я думал - это щавель." Он говорит: "Ладно, Володь, не расстраивайся, я капитану доложу, что ты принёс. Всё в порядке".

  Потом, когда приходил за жратвой, нужно было спуститься к нему в блиндаж, довольно глубокий блиндаж с очень большим накатом, и по всей форме доложить ему, что боец такой-то из расчёта такого-то, что там, за сутки происшествий никаких не было или, если что-то там было, значит, доложить. А блиндаж был такой, что я в нём, вытянувшись во весь рост, не умещался - голова упиралась в потолок, ну у меня был рост сто восемьдесят один, или тогда, наверное, сто восемьдесят два, а может даже и больше немножко. Так он меня заставлял повторить. Спорить с ним было бессмысленно, только неприятностей себе наживёшь: всё-таки он - командир батареи, а я-то кто - рядовой, бобик, солдатик, правда, наводчик, первый номер, вот. И вот такой был комбат... Не любили мы его, никто, вот в батарее его все не любили.

  У него был заместитель Володя Буланов, старший лейтенант, ему было, по-моему, двадцать три - двадцать четыре года тогда. Ну, с учётом, что мне и нам всем было по восемнадцать, так он был, конечно, дядя. Это был чудесный парень, добрый, смелый. Он почти каждую ночь ночевал в одном из расчётов, на одной из огневых. И, если начинался обстрел, он первый выскакивал из блиндажа, если он спал, а нам говорил: "Сидеть там, позову, когда надо будет". То есть он очень берёг нас в отличие от Шестопалова. И вот, у меня с ним были такие хорошие отношения, но... дело было вот в чём: когда Севка Робертов, мой друг по Тобольску, уходил на войну, он мне на память подарил - у него был янтарный мундштук, а мы курили все. Тогда уже там папирос не было, а сигарет вообще никогда не было в Советском Союзе, сигарет почти не было - папиросы, поэтому курили самосад. То есть покупали его стаканами, продавали на рынке, сразу же стали высаживать табак, вот этот самосад и продавали его - сушили, крошили, там, и в стакан, там сколько-то стоил - не помню уже там. И крутили в кусочек газеты, закручивали этот вот самосад и курили. Он мне подарил мундштук - длинный, янтарный, наверное, сантиметров восемь длиной, очень красивый мундштук. Этот мундштук я носил в правом кармане галифе и курил через него. И этот старший лейтенант, Володя Буланов, однажды его у меня увидел и пристал ко мне: подари, да подари. Я ему говорю: "Товарищ старший лейтенант, не могу. Это мне подарок от моего друга, который ушёл на войну и тоже воюет, ну, не могу я - это подарок". Ну, вот, он меня несколько раз просил, а я несколько раз ему отказывал. Так вот, когда меня ранило, и один из осколков мне попал в бедро, то, прежде, чем влететь в ногу, он попал в этот самый мундштук, который у меня был в правом кармане, разбил его вдребезги и только после этого вошёл ко мне в ногу. Ну, у него сил хватило после этого только, чтобы упереться в кость, в бедро. Он упёрся в кость и остановился, он не пробил кость, получилось ранение мягких тканей, вот, где бедро, сверху, верхняя треть бедра. Так вот, Севкин мундштук спас меня от более тяжёлого ранения. Если бы он попал в кость - значит, у меня было бы в этой ноге в кости два осколка, мало того, что в колене, из-за которого у меня нога стала прямая, и её чуть не отрезали, да ещё вот я был бы с переломанным пробитым бедром. Вот этот вот мундштук меня спас.