В тамбур вагона набилось человек пятнадцать, но когда поезд тронулся, всем хватило места на полу. Из щелястых дверей дуло, но никто не обращал на это внимания, тепло соседних тел согревало. Было темно. Около полудня наша компания пробудилась от тяжелого, липкого, дорожного сна. Старик в шапке-ушанке, надетой на повязанную женским платком голову, смотрел внимательно в наш угол, будто увидел чудное. Невольно, по его взгляду, я оглянулся на соседей. Слева дремала молодая деваха, голова ее лежала на коленях старшего лейтенанта, еще спавшего. Спереди валялась куча ног, обутых в поношенные валенки, бурки, армейские кирзовые сапоги и неописуемо рваные опорки. Сосед справа не спал. Его воспаленные красные веки временами открывались на короткое время, придавая болезненное выражение маленькому, грязному, сморщенному лицу. Армейская ушанка без звезды с прожженным верхом была велика и скрывала все, что было выше глаз. Лохмотья, надетые на нем, шевелились от обилия насекомых. Инстинктивным движением я постарался посторониться, но сторониться было некуда. От моего усилия проснулись другие, зашевелилась куча ног под самым носом, сосед справа почесался, не открывая глаз. Дед, что смотрел так пристально, сказал : "Не бойся, сынок, Бог не выдаст - свинья не съест. Давненько я на вас смотрю. А поди ж ты, каждая скотинка своего хозяина знает."
Деваха завозилась, доставая поклажу, запахло хлебом. Проснувшийся лейтенант стал нарезать сало. Сосед справа завороженным немигающим взглядом глядел на эти приготовления. Деваха ела со смаком, чавкая. Лейтенант поднес руку ко рту и замер. Напряженные в красных набухших веках глаза вцепились в него волчьей хваткой. Рука поползла в сторону. "На! На! Ешь!" Кусок, пролетев мимо зубов, исчез мгновенно. Мысль о собственном голоде ушла куда-то и долго не возвращалась.
- Кто ты? - спросил дед.
- Девочка.
- Сколько тебе лет?
- Четырнадцать.
- Откуда ты?
- Из Сталинграда.
- Есть у тебя родные?
- Никого нету.
- Куда же ты едешь?
- Не знаю.
"Поезд дальше не пойдет! Разгружай вагоны! Рессоры в обратную сторону выгнулись, нельзя ехать! Разгружай! Вылезай!"
Разумные эти призывы никого, однако, не трогают. Состав стоит молчаливый и сумрачный. Да разве кто из вагона вылезет по своей воле, раз он туда залез? Неужели найдется такой сознательный? Подумаешь, рессоры! Рессоры и не такое видывали, чего там. Состав стоит долго, паровоз отцепили, тихо. "А ну, кто без билетов, вылезай!" Два офицера-фронтовика берутся за дело по собственной инициативе. Трезво оценив обстановку, выкатываюсь из вагона и цепляюсь за поручень у края подножки, чтобы не мешать. Трепливые бабы-мешочницы с кудахтаньем вылетают из вагона, рессоры помаленьку распрямляются. Двух курсантов-пехотинцев лейтенант подталкивает до самого выхода. Парнишки, оказавшись за дверьми, бранятся, как только умеют. Лейтенант кричит им по-фронтовому, коротко и решительно. Курсанты, не привыкшие к фронтовой лаконичности, продолжают свое и делают роковую ошибку. Лейтенант тянется к кобуре. Мгновение и пуля с визгом отскочив от рельса умчалась вдаль, стреляная гильза ударилась в мою кожаную шапку. Помертвевшие от страха курсанты стоят навытяжку, не зная, что делать. "Кругом! Бегом! Марш!" - скомандовал лейтенант, убрал пистолет и закрыл двери. Подножка осталась в моем распоряжении. Вскоре подали паровоз.
"Детушки, возьмите! Родные, возьмите! Недалеко мне, к дочери я, недалече тут." На старухе навьючен узел раза в два больше ее самой. "Куда ты, старая, оборвешься ведь, холодно на подножке, не по тебе езда, иди в вагон, может, где пустят". "Возьмите, детушки, мне бы только ногу поставить, привычная я, доеду".
Когда бабка оборвалась в темноту и предсмертный ее крик утонул в свисте ветра и стуке колес, оставшиеся на подножке люди оцепенели от ужаса, ледяного холода и равнодушия мчащегося в пустоту поезда. Никто не сказал ни слова. Паровоз просвистел на повороте и прибавил ходу.
Свободное копирование
