В 1918 году я окончил Инженерную Академию. Был на Северном, Западном и Кавказском фронтах гражданской войны. Большей частью жили впроголодь, пока Сима с сестрой Марго не стала в Батуме шить рубахи для магазина.
Мне было известно, что Никанор вернулся в Соболево, а за ним приехал и Вильгельм, кажется в 1924 году. Белорусское правительство насаждало хуторскую систему. Никанору и Вильгельму выделили по 15 десятин земли, матери, кажется, около 8 десятин, был оставлен пай и для меня. Остальную землю - всего было 200 десятин, конфисковали и раздали беднякам. Между братьями и их женами началась война из-за дележа построек и скота, дело доходило до драк.
Никанор работал секретарем сельсовета, Вильгельм - в отделе леса.
В 1925 году я поехал в Соболево навестить родных. Никанор был в тюрьме. Его оклеветали, будто он помогал делать аборт служанке, хотя в сожительстве с этой служанкой не обвиняли. По кассации приговор отменили.
Во время немецкой оккупации старый дом сгорел, а новый был холодный недостроенный. Первая жена Никанора умерла. Он женился вторично.
Хозяйство мамы было безлошадное. Вильгельм жил богаче в состоянии войны с Никанором и мамой. Не давал маме дров и она жестоко мерзла.
Помирить их я не мог.
Второй раз я был в Соболево летом 1927 года, после смерти Никанора. Знал, что маме надо помочь, но у меня на это было мало возможностей. Впечатление было ужасное. У мамы приближалось время полной нищеты. Вдова Никанора вышла замуж за батрака, а падчерицы Юзя и Люся жались к бабушке. Работать они не умели и не хотели. Да и хозяйство было маленькое, оно таяло как снег. Елена всю ответственность за дочерей Никанора перелагала на маму, как будто та могла справиться с ними. Это было несправедливо и обидно и маме и мне.
Более сильное хозяйство Вильгельма тоже разваливалось. Он сидел на крыльце в нижней домотканой рубахе, босиком, жалкий и виноватый. Думал, что передо мной его оклеветали. Я сразу зашел к Вильгельму, хотя мне были и неприятны несправедливые нападки Елены на маму.
Я помогал поливать огород мамы, а Алина (ей было в то время лет 15) поливала свой огород одна и ей, вероятно, было неприятно. Вместе с Люсей мы обмазали пазы в маминой комнате глиной. Но это мало помогло. Зимой упала дымовая труба, и мама опять мерзла.
У Вильгельма не было даже денег на махорку, а курить хотелось. Я купил ему пачку махорки. Больше помочь ничем не мог.
Я уехал в отчаянии. До сих пор из кошмарных снов для меня самый тяжелый такой: одинокая старуха, заброшенная в глухом хуторе совершенно беспомощная и одна.
Единственный выход был взять ее к себе в город. Но это значит - чуждая ей, новая обстановка, чуждый режим. Да еще в Сибири. А у нас в трех крошечных комнатах 10 человек семьи. Да и она сама не хотела бросать на произвол судьбы сирот Юзю и Люсю, глупых, скатывающихся по наклонной плоскости.
У преемника Никанора сгорел сеновал. Он немедленно обвинил в поджоге Вильгельма. Самой ярой защитницей сына на суде выступила мама. Это их немного примирило.
В эту поездку мы с Вильгельмом побывали в Михалковщине, в Листоватке и в Закутках дядьки Людвика. Мир, в котором мы выросли умирал и разрушался на наших глазах. В Закутках спали вдвоем, как в детстве, на сеновале. С трогательной заботливостью Вильгельм уступил мне подушку, а сам лег просто на сено.
Свободное копирование
