1917 год. Минск.
На съезд я ехал в одном вагоне с Бжозовским. В дороге к нам подсел Главный Инженер фронта Ильясов, профессор фортификации нашей Академии, большой болтун. Они с Бжозовским строили большие планы на оборонительные работы, чтобы задержать наступление немцев до Учредительного собрания.
В Минске в городском саду шел непрерывный митинг. Председательствовал пожилой мужчина с седеющей бородой в шинели прапорщика. Большинство выступающих требовали верности союзникам, и призывало воевать до победы. Но были и пламенные протесты против речей, которые вели люди, окопавшиеся в тылу. Меня поразила выдержка и спокойствие председателя, который бесстрастно записывал ораторов и давал им слово, совершенно не реагируя на характер выступления.
Около костела группировались военные. Мне попался навстречу капитан Руст, виленец. Он окончил училище на год раньше меня, но мы знали друг друга. Католиков-юнкеров по воскресеньям водили под общей командой в костел.
На мой вопрос, что здесь происходит, он сказал, что приехал на съезд поляков солдат и офицеров. Предложил мне принять участие в качестве гостя. Подошел Язвинский, уже в чине подполковника, с орденом святого Владимира. Мы с ним вместе учились в Академии. Он тоже стал убеждать меня присоединиться к съезду.
Зашли вместе в костел. Впереди стояло несколько седовласых генералов. Мне запомнилась фамилия Мокшецкого. В стройном порядке стояли офицеры. Ксендз выступил с "амбонии" (с трибуны) с проповедью на евангельский текст: "Собирайте крошки". После того, когда Христос 5 хлебами накормил пять тысяч человек, еще набрали сколько-то корзин крошек. Речь шла о сборе в одно целое разрозненных частей Польши, а в первую очередь собрать военных поляков в одну польскую армию. Настроение было весьма торжественное, когда под звуки органа присутствующие запели запрещенный польский гимн:
Boze cos Polske przez tak liczne ureki
Otaczal godlem zwycies zstwa u chwaly
Wirwij polakow z niemieckiej przemocy
O to cies prosi narod polski caly
Боже, который Польшу через столько веков
Окружал достоинством побед и славы
Вырви поляков из немецкого засилья
Об этом тебя просит народ польский весь.
Раньше пели не о немецком засилье, а о Московском. Это была уступка времени.
Когда звуки органа и мужские голоса волной поднялись в высоту под своды храма романской архитектуры, я увидел, как из глаз седых генералов полились слезы, стекая на бороды. Зарыдали и упали на колени несколько женщин.
Я вспомнил разоренные польские деревни, старика умирающего при свете пожара, бесконечные обозы беженцев и тоже не мог удержать слез. Плакали почти все. Такого общего чувства, разделенного несколькими сотнями людей, мне не приходилось испытывать ни раньше, ни после.
Перед костелом офицеры выстроились в четыре шеренги. Я тоже встал в строй рядом с Язвинским. Он, в качестве гостя, провел меня в театр, где собирались выборные от поляков из всех войсковых частей фронта. После безалаберных митингов, собрание в театре выделялось стройностью и организованностью.
На сцене стояли польские флаги: красные с одноглавым белым орлом. В президиуме сидели генералы Мокшецкий, Свентоховский, литераторы, старые каторжане, возвращенные из ссылки.
В ложе сидел генерал Гурко, потомок Шипкинского героя, бывший генерал-губернатор Царства Польского: маленького роста, но стройный, худощавый с черной, как смоль эспаньолкой и с седеющей шевелюрой.
Когда один из членов президиума обратился к нему с приветствием на русском языке, он встал и просил говорить на польском, так как понимает польскую речь и ему нравится польский язык. Заявление это было встречено аплодисментами, также как и его выступление, когда он говорил. Что всецело поддерживает идею организации отдельной польской армии в составе западного фронта.
Литератор говорил стихами, цитировал старых поэтов.
Диссонансом прозвучало выступление поручика Павловского, который вдруг начал говорить по-русски. Шум в зале председатель немедленно прекратил:
- Пусть говорит, как умеет.
Когда поручик стал говорить о демократии, о братании с немецкими солдатами через головы генералов и указал, что на польском флаге он видит орла с короной, председатель выступил с репликой:
- Это не корна угнетателей, а терновый венец. На этом флаге кровью пяти поколений вырезано: "За вольность нашу и вашу".
Он имел в виду Домбровского, Костюшко, повстанцев 1833, 1836 годов, Мицкевича и т.д. Буря аплодисментов.
Свободное копирование
