Пьесу начинает пустая болтовня Глостера: шутки над "грехами молодости" (разговор в мужском клубе, по определению одного английского исследователя). И сразу же не переход, а обрыв: вместо прозы — стихи; круто меняется ритм, тон. События выходят на холодный простор государственной власти, здесь другой счет, иной ход; речь — уже не выражение человеческих мыслей и чувств, а изъявление воли, вынесение решения; это не монолог, а манифест... И тут у меня возникла рискованная мысль: а что если именно это — стиль документа — не только не сглаживать, а, напротив, подчеркнуть. Не говорить, а читать. Читать, разумеется, не королю (не такой у него характер), а его сановнику — в каком-нибудь пятнадцатом веке он занят тем же делом, что и наши радиодикторы; в то время, когда другой человек будет читать королевский манифест, Лир может вести себя так, как присуще его характеру.
Шекспир написал этот образ так, что каждый поступок Лира, с первого же, неожидан; нельзя предугадать, что он сделает дальше, на какие выходки окажется способным. Ничего в его поведении заранее предвидеть нельзя. Это прерывистый ход самой поэзии, причудливые смены ее ритмов и образности. Так и будем снимать: неожиданность не только с появления, но и со знака о выходе.
В звуковом кино выразительна тишина: попробуем создать силовое поле молчания, пространство страха — не дай бог, заскрипят сапоги, дыхание станет слышным. Ни звука, гнетущая тишина огромных помещений. Только перемена выражения глаз придворных: минута приближается, сейчас..., И тишину нарушает сигнал, знак выхода. Фанфара? Нет. Барабаны? Нет. Пушечный выстрел? Нет. В мертвом молчании зазвенел — далеко за дверью, но отчетливо — шутовской бубенчик. Важные старцы (те самые, древние, с окаменевшими лицами) торжественно двинулись вперед, подошли к кованым железным дверям, встали по бокам. Бубенчик ближе, теперь слышен и смех, лязгнула дверь: в глубине комнаты два веселых человека заняты какой-то игрой, один мальчик-шут, у другого (он виден только со спины) седая голова.
"Всегда одной ногой в гробу, — написал однажды Вольтер, — второй выделывая прыжки..."
К счастью (или к сожалению?), кончились для меня времена буйных экспериментов. Лира — "старого эксцентрика" мне уже не сделать, но пусть в самой глубине образа звенит, заливается бубенчик — салют Фэксу (Фабрика эксцентрического актера)! Мне кажется, что я этим ничуть не вступаю в спор с автором.
Стараясь найти хоть какие-нибудь черты облика, я всматривался во множество портретов, вспоминал людей — философов, ученых, поэтов — всех, кто внешностью, возрастом, причудами ума мог хоть чем-то (пусть самой отдаленной ассоциацией) помочь мне что-то ухватить в нашем герое. Я вглядывался и в фотографии Андрея Белого, его седину, глаза, вспоминал написанные после его смерти стихи Мандельштама: "На тебя надевают тиару — юрода колпак... учитель, мучитель, властитель, дурак... непонятен — понятен, невнятен, запутан, легок. Собиратель пространства... птенец... бубенец".
Набор несоединимого, невозможная пулеметная очередь: каждая пуля мимо, а все вместе — точно, в цель; резкость определения, как щелчок, а следующее — опровержение первого, и опять щелчок, опровержение; в граде щелчков отсчитывается ритм, в ритме — шаг, походка, резкость неожиданного жеста, смена интонации поперек фразы.
Шутовской бубенчик, как зачин, первая взятая нота, задающая тон дальнейшему. Бубенчик — это язык, показанный напыщенности и высокопарности; презрение к "геометрии". Лир — единственный вне "схемы"; ни на кого не глядя, он идет, минует ступеньки к трону, проходит мимо замерших герцогов и лордов не к самому высокому месту, центру, а в сторонку, к простой табуретке подле камина. Никаких атрибутов власти. К чему ему трон, корона, скипетр? Мановение пальца, и все будет исполнено.
Свободное копирование
