11 БЕРЕМЕННАЯ ОФЕЛИЯ
То в чьих-то воспоминаниях, то в переписке молниями вспыхивают осколки замыслов Мейерхольда. Почерк строителя можно отличить по его любимым строительным материалам. Был и у Всеволода Эмильевича излюбленный: порох. Так и находишь теперь начало каких-то его трудов: кусок пьесы, а в него заложена взрывчатка, торчит бикфордов шнур — здесь он побывал. Ужас охватывал неподготовленных, не предупрежденных — бежать, скорее бежать!.. "Меня к себе в театр пригласил Мейерхольд, — прочитал я в воспоминаниях Н. А. Белевцевой, но после встречи с ним, надо сознаться, охота идти туда отпала". Что же так испугало артистку? "Натуралистично и грубо нарисовал он мне образ Офелии.
Офелия любит Гамлета, — говорил он, — но любит земной любовью. Она ждет от него ребенка, и здесь не следует заниматься лакировкой. Беременная, тяжелая, простая, без облаков". Нет и сомнений в том, что разговор передан точно, это его слова. Кто бы, кроме него, был так строг, даже суров к бедной дочери Полония? Если бы она и дальше разводила канитель со своими цветочками, то заведующий Тео Наркомпроса мог бы и часового с винтовкой крикнуть: тогда шутки с ним были плохи. Он воевал, шел в атаку. "Живот" (если "земная любовь", то, разумеется, и живот) был для него чем-то вроде камня: привязать его к штампам, чтобы утопить их поглубже. Стоит посмотреть старые фотографии театральных Офелий, и станет понятным, куда он метил. Он этих Офелий дегтем мазал, как ворота распутниц в старых деревнях. А как бы он стер с нее лакировку, вот уж где был бы блеск!
Репетиция стала бы трактатом "Брюхатые в истории живописи"; а письма Пушкина к Натали (на сносях)? — вот истинная лирика! — а роды — смерть маленькой княгини у Толстого? разве не подлинный трагизм?.. Стремительные движения рук дополнили бы слова, а потом, сняв пиджак, он поднялся бы на сцену... Овация грохнула бы в зале: сутулящийся, немолодой, горбоносый мужчина с взъерошенными волосами стал бы на глазах у труппы неопровержимо беременной, несомненной Офелией. И сгинули бы все Офелии — Гретхен с цветочками в распущенных завитых волосах. Долой "облака"! Никаких "облаков"!..
— Беременная? — спросил бы он завтра артистку. — Почему беременная?.. Кто это придумал такую нелепицу?..
Я горожу все что не на пустом месте. Подобное часто случалось в его режиссерской практике. Общеизвестна история с зеленым париком в "Лесе": на каждой дискуссии Всеволод Эмильевич придумывал замысловатые объяснения такого цвета волос. Почему зеленый? — Но это же цвет молодости... Эмблематическое значение гримов еще в Кабуки... Но однажды его ответа на тот же вопрос не последовало.
— Уберите этот парик, — раздраженно сказал он ассистенту после спектакля, и кому это могла прийти в голову такая идея? Зеленый! Почему зеленый?..
Черепки — следы каких-то давних опытов — забыли убрать с лабораторного стола.
Вот стенограмма одной из репетиций "Ревизора" (разговор идет о внешности Хлестакова):
"Мейерхольд: Как вы мыслите голову?
Мартинсон: Видимо, он помадится.
Мейерхольд: Да нет... он лысый. Как биллиардный шар. Он с детства облысел... А то всегда Хлестакова делают амурчиком... Между прочим, все женщины любят лысых. Лысые пользуются колоссальным успехом у женщин. Например, Габриеле Д'Аннунцио. Я мечтаю, что Хлестаков — Габриеле Д'Аннунцио тридцатых годов..."
Дальше — больше, оказывается, что и внешность городничего под стать Хлестакову: "Встреча двух лысых — Хлестакова и городничего... Это интересно. Обилие волос скучно".
Ни лысины Сквозник — Дмухановского, ни Хлестакова — Д'Аннунцио в спектакле и днем с огнем сыскать нельзя было. В чем же тогда состоял смысл таких ошарашивающих предложений? Неужели только в "эпатации"? Нет, дело было не только в ней. Смысл — в резкости жеста: обрыве традиций — цепочки от водевильного, напомаженного фата Дюра (предмета отчаяния Гоголя). Что же касается ошарашивания новизной предложений, то и это был неплохой способ расшевелить артистов, отогнать их подальше от всего, что лежит на поверхности.
Ничему он не хотел верить на слово, все хотел узнать сам; открыть, а не повторять давно открытое; все — из первых рук, ничего по наследству. Повторение в школе — мать учения; в искусстве — мать ремесла, рутины.
Взрывная техника в промышленности уже давно стала не только способом разрушения, но и методом строительства.
Осторожность, оглядка, хвастовство безгрешностью ("семь раз обдумано") — склероз режиссерской профессии; без проб "вовсю" и, значит, нередко расшибания лба в тупиках — на глазах у товарищей, но и вместе с товарищами — чахнут репетиции; только ремесленники дрожат за свой авторитет (режиссер эрудит, педагог, он все предвидит). Конечно, приходит пора, и необходимо со всей строгостью отбирать, выбрасывать лишнее, отказываться от того, что не относится к существу.
Но без "лишнего" — в процессе работы — не появится и главное. Тут можно дать слово самому Лиру: "Когда природу ограничить нужным, — говорит он не в меру рассудительной дочери, — мы до скотов спустились бы".
Свободное копирование
