Воспоминания вридола - 76

* * *

30.7.1987

В сентябре 1942 года Усть-Ева была расформирована. На моем чемодане было 20 неперечеркнутых палочек, когда вдруг утром никто не вышел на работу, а всем велели собраться «с вещами» для отправки в этап.

Остались в лагере бухгалтер, повар и другие «придурки», как называли зеков, не занятых на «прямых работах», а также больные в стационаре. Их судьба мне неизвестна.

Мы пошли длинной цепью по лесу, впереди более сильные, а сзади слабые истощенные доходяги. Конвоиры шли и спереди и сзади и по бокам. Несмотря на то, что нас постоянно подгоняли, вереница зеков растянулась на полкилометра. Колонну замыкали подводы, на которых возили наш скарб и безнадежно отставших и падающих от слабости мужчин и женщин.

Я не помню, сколько мы шли. Утром нас еще накормил Костя Куракин баландой и выдал нам по куску хлеба, который все сразу же жадно сжевали. А после полудня мы прибыли в Ликино.

По дороге я вспомнил такой же поход по тайге четыре с половиной года тому назад. Дней десять нас возили в вагонах для скота, по 36 человек на вагон с зарешеченными окошками и дыркой в полу вместо туалета. Поезд вез из энгельсской тюрьмы десять вагонов с людьми в неизвестном направлении. По дороге мы выбрасывали письма через решетки, в том числе я выбросил письмо для Геди в город Дортмунд. Через девять лет я узнал, что она действительно получила это письмо. Чужие люди подбирали наши письма у железнодорожного полотна, наклеивали марки и отправляли по почте…

Нас кормили утром и вечером горячей пищей и выдавали нам пайку хлеба. В этом отношении нам повезло. Ведь когда я попал в Верхотурье, мне рассказали, что в 1941 году прибыл целый состав из Ленинграда с трупами умерших от голода зеков, осужденных за опоздание на работу. Охрана продавала по дороге все продукты… Говорили, будто кое-кого за это расстреляли.

Наконец открыли наш вагон. Мы вышли. Оказалось, что из всего состава три вагона загнали в тупик на станции Надеждинск – два вагона с мужчинами и один с женщинами. И погнали нас трое суток по тайге. Женщин было немного. Их возили на телегах и наши вещи тоже. Это было в конце марта 1938 года.

Люди находились несколько месяцев в тюремных камерах (а я и мой брат полтора года), и мы были очень ослаблены, так что этот трехсуточный поход от Надеждинска до Лозьвы (около 30 километров по тайге и болотам) нам совсем не был под силу. А конвоиры нас подгоняли под угрозой пристрелить любого, кто отстанет или отойдет в сторону. Правда, вооруженные ребята не выполняли, что им было приказано, и когда старики уже совсем не могли дальше идти, конвоиры останавливали колонну, давали отдохнуть или сажали ослабленных на подводу.

Вот так мы и сейчас шли из Усть-Евы в Ликино.

Я помню, тогда в марте 1938 года, мы ночевали на каких-то сеновалах. Вошли какие-то начальники и спросили, у кого какая специальность. Мы с братом немало удивились, что наше заявление, что мы являемся докторами наук (математик и языковед) не произвело никакого впечатления. А некий Келлер, инженер-строитель, вызвал живейший интерес, и его здесь же забрали из-под конвоя. Сапожники, портные, фельдшеры, агрономы оказались нужными людьми, а мои знания в области европейских языков вызвали только сочувственные улыбки.

На третий день мы приблизились к какому-то таежному поселку. Я шел одним из первых. Вдруг вижу, на дороге лежит сверток. Я нагнулся, поднял, развернул бумагу, в ней – полбуханки хлеба. А вокруг ни души. Другие нашли тоже свертки с хлебом, вареной картошкой, крутыми яйцами. Мы стали жадно есть и делить наши находки с отстающими. Когда мы подошли к домам, из-за кустов в нас стали бросать хлеб и картофель. Потом люди осмелели, сначала к нам подбегали дети, затем плачущие женщины, и передавали нам свои дары.

Мы, отверженные обществом, никакой жалости не испытавшие, измученные издевательствами следственных органов, были совершенно поражены этим проявлением сочувствия со стороны чужих людей. Я никогда не забуду эту картину, как русские женщины отдавали нашим заключенным немцам свой хлеб, и как эти немцы из Поволжья глотали его со своими слезами вместе, как мужчины плакали навзрыд, держа картошку дрожащими руками.

А конвоиры кричали: «Отойди! Стрелять будем!» – и стреляли в воздух.

Потом уже, когда мы прибыли в первый лагпункт («Лозьва») и первыми десятниками оказались мужчины из этого таежного поселка, мы узнали, что это были оставшиеся в живых раскулаченные. Если поверить их рассказам, так их привезли сюда в 1931 году поздней осенью 30.000 (тридцать тысяч!) человек, мужчин, женщин, подростков и сказали им: – Вот здесь живите. – Без крыши над головой, триста грамм хлеба на душу в сутки… Девушки отдавались охране за кусочек хлеба. От голода и болезней стали все подряд умирать, хоронить было некому. Выжил только один процент, самые сильные, кто успел выкопать землянку и сумел прокормиться клюквой, брусникой, грибами…

Вот какой это был поселок, который нас встретил хлебом и слезами.

Наконец мы, до ужаса уставшие, пришли в наш первый лагпункт Лозьва. Женщин до этого от нас отделили, и они в основном попали в Савиново. Нас было около 70 мужчин, которых разместили в длинном бараке, где уже жило два десятка грузин, прибывших из тбилисской тюрьмы. Сначала мы не могли привыкнуть друг к другу. Немцы говорили на своем диалекте, а грузины – по-грузински. С русским языком на первых порах обстояло неважно. И совсем странные песни пели эти кавказцы, с гармонией, непривычной европейскому уху.

А затем мы узнали, как нам повезло, что мы не прибыли из тбилисской, а из саратовской и энгельсской тюрем. Большинство грузин были зверски избиты во время следствия.

Среди них был мною неоднократно упомянутый прокурор Джапаридзе. Он вызвал лютую ненависть у десятников из местных жителей, ранее раскулаченных. Однажды, когда мы вечером возвращались с работы, наш десятник вдруг придрался к Иосифу Платоновичу из-за какой-то мелочи и стал его ругать матом, приговаривая:

– А сколько людей ты сам угробил, сволочь грузинская?

И затем был мат.

Это была откровенная провокация, чтобы Джапаридзе не выдержал и ответил тем же.

А он стоял бледный, молча, со стиснутыми зубами. Я видел, как грузины стали его обступать, боясь, что он вдруг ударит десятника.

В этот момент один из немцев, баптистский проповедник, подошел к десятнику и сказал ему спокойно:

– Раз этот прокурор с нами здесь, значит он не угодил начальству. Он такой же несчастный как ты и я, и мы все.

В этом проповеднике по фамилии Янц или Янцен было что-то сильное и убедительное. Десятник отвернулся, и мы продолжали путь.