3. ТАШКЕНТСКОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
СМИ раздули ташкентское землетрясение до гигантских размеров по сравнению с тем, что было на самом деле. В самом центре Ташкента действительно пострадали несколько десятков старых одноэтажных, частных домишек, сложенных десятки лет тому назад из саманных кирпичей. Повалилось и несколько саманных дувалов (заборов). Настоящие же, современные здания не пострадали абсолютно даже в центре города, под которым был эпицентр землетрясения. А на периферии, например, уже за Урдой, никаких повреждений не было вообще. Дом, в котором мы жили, находится в районе Академгородка. Это примерно в 6-7 км. от центра города. Немного качнуло, и гупешки, жившие у нас в небольшой хрустальной вазе, выбросились из нее на пол. Не выплеснулись, а именно выбросились сами, так как воды на полу вокруг них не было. Я и Соня от толчка проснулись, а мама и девочки, по-моему, даже не почувствовали, что было землетрясение. О том, что в городе есть какие-то разрушения, мы узнали только утром из сообщений по радио. Весь "кипиш" вокруг землетрясения устроили узбекские власти, чтобы привлечь к нему внимание и "надоить" побольше денег "на восстановление пострадавшего города.". Это им удалось, и на этом блефе, под модным, до тошноты политизированным, слоганом "о дружбы народов" был построен практически новый Ташкент. Все старьё и гнильё в центре, да и на окраинах города было снесено и, с помощью "Общесоюзной Стройки", было возведено множество современных многоэтажных правительственных и жилых зданий. Были выстроены целые новые районы города. Новый Ташкент строила действительно вся страна. Да и нажилось на этом немало нечистоплотных начальников, так как сначала было принято решение все дома "ремонтировать", а уже потом решили их сносить. Ходила такая притча:
- Вас уже снесли?
- Ну, что Вы! Нас еще не ремонтировали!
Однако, страху было поначалу нагнано много. Всем предложили не заходить в свои дома, и жить на улице, в палатках.
Мы тоже, с дуру, прожили с неделю на дворе в палатке, но потом плюнули и спокойно вернулись в свою квартиру.
Землетрясение подстегнуло руководство института к ускорению переезда из старого помещения в центре города в новое, расположенное в Академгородке, то есть практически рядом с нашим ведомственным домом. Все очень быстро вошло в нормальное русло, и институт начал принимать больных. Но авторитета у этого института практически не было, и больных тоже. Сотрудники целыми днями болтались без дела. Так, например, у Сони в кабинете элекртокардиографии, если и бывало до трех больных в день, то это - максимум.
Видимо, это злило Джуру Абдурасулова, и он начал показывать зубы. Во-первых, он потребовал, чтобы ко всем работам, которые выходили из института в печать, он был приписан в соавторы. Причем, не каким-нибудь, а только первым, вне зависимости от темы статьи, как говорят, "от проктологии до гинекологии", став, с помощью такого беспардонного "способа делать науку", в течение одного года "соавтором" более чем 200 (!) научных публикаций. Он стал проявлять типичное байское высокомерие, особенно к нам, не узбекам. "Вытер ноги" об профессора Леню Наумова, и нахамил ему, так что Леня плюнул на Ташкент, и уехал в Душанбе на заведывание кафедрой. Мы жили в Ташкенте уже больше полутора лет, но так и не были прописаны в предоставленной нам ведомственной квартире, и, поэтому, не могли стать на воинский учет. Начал он проявлять высокомерие и байские замашки по отношению и ко мне. Только этого мне и не хватало! Видимо, он плохо представлял себе, с кем он имеет дело. Никому и никогда я не позволял безнаказанно выпендриваться надо мной, так как удовольствия от роли "дежурного чудака" в школьные годы мне вполне хватило на всю мою оставшуюся жизнь.
Поэтому я тут же последовал примеру Лени Наумова и послал документы на конкурсы в три института: в Донецкий НИИ Краевой Патологии, в Минский онкологический институт и в Красноярский Мединститут. Из первых двух я вскоре получил вежливые отказы - так как конкурсы у них были объявлены под своих конкретных людей, а из Красноярска тут же пришел вызов на телефонный разговор через Центральный телеграф. На этот разговор вызвал меня сам Ректор - Петр Георгиевич Подзолков. Оказалось, что он не только бывший студент моего отца, но и был с ним хорошо знаком по работе в Воронеже. Больше того, оказалось, что он несколько раз бывал у нас дома и знал меня еще пацаном. Он сказал, что мои документы рассмотрены, и что я им вполне подхожу на вакантную должность зав кафедрой Социальной Гигиены и организации здравоохранения, и что Ученый Совет утвердил меня в этой должности. Учебный год уже начался, и чем скорее я приеду, тем будет лучше. Временно, до моего приезда, кафедрой заведует старший преподаватель Иосиф Петрович Кушнер, На кафедре есть доцент Лаврова и ещё один ассистент, который фактически работает не на кафедре, а в деканате. Но штат значительно больше, и он будет укомплектован по конкурсу, когда я приеду.
Мама и Соня от этого предложения в восторг не пришли, полагая, что в Красноярске белые медведи ходят прямо по центральным улицам и там собачий холод, а тут Ташкент, понимаешь, солнышко, виноград и т.д., и т.п. В результате, мне пришлось вертеться ужом, несколько раз откладывая переезд под благовидными предлогами. Так я "проволынил" несколько месяцев, но всему приходит конец, и когда Джура позволил себе очередную выходку по отношению ко мне, я сказал ему все, что о нем думал, и положил на стол заявление об увольнении в связи с избранием по конкурсу на должность Зав. Кафедрой Социальной Гигиены в Красноярском МИ. Джура, разумеется, очень удивился и попробовал препятствовать мне с увольнением (выезд научных кадров из Ташкента был ограничен из-за землетрясения), но ничего у него из этого не вышло.
* * *
Шестого апреля 1967 года наша семья (сбился со счета - в который раз!) распаковала чемоданы в Красноярске, который оказался гораздо лучше, чем мы о нем думали. Во всяком случае, белые медведи по улицам там не шастали.
* * *
Свободное копирование
