Я вышел в конце концов на Сухаревскую-Садовую, купил Правду” и сел на скамью. В газетах было мало тогда о Белых армиях. „Наша доблестная Красная армия уничтожила остатки белых шаек на юг от Царицына... Армия товарища Григорьева разбила белую сволочь на север от Раздольной...” Странно, подумал я, последний раз, что я читал, красные осаждали Одессу, а тут вдруг на сто верст дальше на север оказались.
Вдруг кто-то меня по имени окликнул. Я испугался. В те времена никто друг друга громко на улице не называл. Вскочил, передо мной стоит студент.
— Николай, скотина, что ты тут, сукин сын, делаешь?
Только в России от удовольствия видеть обкладывают.
— Господи, помилуй, Петр, откуда ты, стерва, взялся?
Петр Рыс был в Вяземской гимназии на два года старше меня. Он был из евреев, сын маленького портного. Кончил гимназию и уехал в Москву в университет на юридический факультет в 1917 году. Он был эсером, и я слышал еще в Вязьме, что его арестовали большевики и, говорили, убили. Стоит истощенный, но здоровый. В прошлом были большие друзья, о политике как таковой не говорили, но, конечно, как гимназисты, спорили о международных вопросах, правах евреев и так далее.
— Боже ты мой, вот не ожидал тебя видеть. Пойдем к нам, мы тут за углом живем.
Пошли под руку, полезли по лестнице на какой-то чердак. Я как-то не успел спросить, кто это „мы”. Входим, лежит кто-то на кровати лицом к стене. Рыс говорит:
— Вставай, Марк, смотри, кого привел!
Повернулся, но я его не узнал сразу. Краковский, сын аптекаря в Вязьме, тоже из евреев. Он в гимназии был толстый, веселый, а тут что скелет, покрытый кожей. Он вскочил и обнял меня:
— Вот оказия, откуда ты, сукин сын, взялся?!
Разговорились. Они оба голодали, были без работы, Рыс иногда зарабатывал какими-то переводами с немецкого. Краковский был монархистом раньше.
— У, брат! Много переменилось. Помнишь, как раньше Петр все какую-то революцию поддерживал, а теперь, смотри, „поддержались”, таскаемся, хлеба просим, как нищие, а в Кремле все жиды сидят! А Петр все о монархии вздыхает! Теперь плохо быть евреем!
— Я этого не понимаю, — сказал Рыс. — Как может быть так плохо, черту оседлости уничтожили; как ты говоришь, евреи занимают почти что все важные места...
— Что ты ерунду несешь, что такое была черта оседлости, в Вязьме-то более трех тысяч евреев жили, на каждом пятом доме доска „Лантист” или „Портной”, или Сапожник”. Кто они все были? — евреи. Мой прадед в Вязьму приехал, аптеку открыл, а у Петра уже дед портным был. Не было бы революции, Петр адвокатом бы был, загребал бы деньги, а теперь, смотри, на что мы похожи! — Краковский плюнул от досады. — Я тебе расскажу историю. Приехала депутация из Винницы к Троцкому просить, чтобы защитить там евреев от Чеки и большевиков, а он говорит: „Убирайтесь к черту, вы все буржуи, жиды, все паразиты!” А сам Бронштейн!
Я решил попросить в архиве и у Лундберга: не могли бы им двоим места найти, — но обещать ничего не мог.
Побывал дома, к ночи пошел к Насте. Она меня встретила возбужденная, говорит:
— Садись, Николаша, я что-то интересное узнала.
Оказывается, узнала она, действительно людей на юг посылают. Посылают их на какие-то сахарные фабрики гарнизоном, защищать от зеленых. Говорят, что сахар в Москву поставляют, но идет он только коммунистам и Красной армии. Что Глав-Сахар — в Торговых рядах на Красной площади. Что Глав-Сахар набирает добровольцев ехать на эти фабрики, потому что они несут большие потери в войне с зелеными.
Я слушал, не говоря ни слова. Это было что-то совершенно несоответственное планам Петра Арапова. Настя его ожидала. Через час пришел Петр. Настя ему опять все рассказала. Я думал, что он сейчас же откажется, но я ошибся.
— Великолепно! Как раз то, что нам нужно!
Настя раскрыла рот: „Да ты с ума сошел!”
— Нет, не сошел, Николай с Володей пусть записываются добровольцами, они смогут узнать, куда посылают, что они там делают.
— Да Петруша, ты все-таки с ума сошел, как Николаша сможет тебе дать знать, если он будет где-то в Курской губернии. Да его там убьют...
— Ничего не убьют, он не дурак, найдет способ со мной снеСТисЬ.
Настя рассердилась: „Если это так просто. отчего ты сам не можешь записаться?”
— Оттого, что если есть возможность оттуда драпнуть к белым, кто тут организует остальную молодежь?
Меня это совсем не убедило. У меня мурашки по спине забегали. Даже одна идея меня испугала. Но Петр настаивал. Говорит:
— Я справлялся, где находятся сахарные фабрики. МусинПушкин мне говорит, что большинство в Дмитровском уезде, под Глуховым, Льговым и Фатежом. У Волковых имение в тех местах, да Николай туда на Льгов и Курск ездил в прошлом году. Он деревенский, сможет с крестьянами связаться.
— И ты хочешь, чтоб он за собой Володю таскал? — сказала Настя с недоумением.
Петр фыркнул:
— Он сним справиться может, он уже в гораздо более трудном положении был. — (Это мне польстило.) — Пусть запишется, посмотрим.
Свободное копирование
