В предместьи разошлись. Петр куда-то исчез в полутьме, остальные пошли на Зубовский бульвар, все, кроме меня. Я пошел какими-то переулками, которые совершенно не знал. Стемнело. Фонарей не было. Только в дали моего переулка видно было плохо освещенный бульвар и иногда проходящие трамваи. Я осторожно шел вдоль какого-то оставшегося забора и был шагах в ста от бульвара. Я вдруг решил рискнуть выйти на бульвар и, если повезет, перебежать к толпе у остановки и смешаться с ней. Настя жила у Земляного вала, это было далеко. Думал, соскочу где-нибудь у Красных ворот и шмыгну в паршевник.
Вдруг автомобиль повернул в переулок и за ним грузовик. Их фонари осветили переулок, и я прижался к подворотне. Автомобиль остановился у трехэтажного дома. Выскочили несколько человек и стали стучать в дверь. Сперва никто не отвечал. Затем послышался плаксивый женский голос.
За минуту до этого, проходя забор, я заметил дыру. Тогда все замечали на всякий случай. Но я был в луче автомобиля. Послышалась какая-то кутерьма, и я решил, что это мой шанс. Повернулся и побежал к дыре. Через несколько секунд раздались выстрелы, пули завизжали по переулку, рикошеты от мостовой. Я думал, что они по мне стреляли. Успел нырнуть в дыру и вдруг слышу — кто-то бежит по тротуару. Я остановился, слышу, кто-то задыхается и между выстрелами задушенным каким-то голосом повторяет: „Господи, помилуй!”. Бегун, думаю. Высунулся в дыру — кто-то бежит, сгорбившись. Когда он со мной поравнялся, я его схватил за рукав — „сюда, братец!”, и он рухнул через дыру. Держа его за рукав, я нырнул в какие-то кусты. Прорвались несколько сажен, и вдруг мой спутник упал ничком. Дышит, как паровоз. Думаю, у него сердце не выдержало. Говорю: ‚Что с вами?”, а он кряхтит. Оказался маленький старичок. Я ему расстегнул рубаху, а он хрипит: „Подождите минутку, я отдышусь”.
Я одно знал, чекисты в этот паршевник не полезут. Приподнял старика, а он говорит:
— Минутку подожду, а вы идите.
Говорю: „Никуда я не пойду”.
— Спасибо, спасибо, идите вы лучше.
По переулку крик, визгливый голос женщины, какая-то суматоха. Старик попробовал привстать, я его поддержал, и хрип его исчез.
— Спасибо, дорогой, вы меня спасли!
— Ничего я вас не спас, ходить вы можете? Пойдемте.
Я хотел подальше от чекистов отойти. Пошли, карабкаясь через кусты. Отошли, я его спрашиваю:
— Вас что, арестовать хотели?
— Да, батюшка, уже на службе допрашивали, думал, оставят.
— Чего они на вас насели?
— Да, говорят, сын мой, машинист, со своим паровозом к белым ушел.
— Так вы куда теперь?
— Не знаю, батюшка, подожду, домой пойду.
— Да это глупо, они вас ждать будут.
— Да куда же мне идти?
— Пойдемте со мной.
— Нет, дорогой, куда я вам навязываться буду?
Я подумал — дурак я, сам не знаю Настю, а приглашаю к ней чужого, но что с ним делать? Не могу его оставить на съедение Чека. Подумал, подумал — нужно с собой взять. Уговорил его. Он мне представился: Петр Васильевич Грачев — железнодорожник на Брянском вокзале, на товарной станции машинист. Хорошие люди были наши железнодорожники.
— Ну, — говорю, — Петр Васильевич, вы тут. живете, как из этого леса на Красные ворота попадем?
— На трамвае, Николай Владимирович, вы за мной идите.
Повел. Совсем он не дряхлый старик, как мне показалось, шустрый. Провел садами, вышли прямо напротив трамвайной остановки. Подождали. Появился трамвай, Грачев шмыгнул через бульвар, я за ним в толпу. Влезли в трамвай ‚,Б”. Это была процедура не простая, как влезать в селедочную бочку, уже переполненную. Даже дышать было трудно. На каждой остановке вылезали люди, как пробки из шампанского, и на их место втеснялись другие. Если был билетчик, так его где-то внутри прижали, и если еще жив был, то вряд ли мог двинуться.
Мы на платформе остались и не двигались. Сухарева башня, Уланская, Красные ворота. Стали двигаться к выходу, по дюйму. Какая-то остановка, и вдруг мы оба оказались на тротуаре в толпе, лезущей в трамвай. Я не совсем был уверен, что слезли, где нам нужно было. Грачев говорит:
— Сюда, это я знаю, я тут раньше жил.
Я за ним пошел.
Малая Спасская была, как большинство московских улиц, длинная. Грачев велел мне подождать и исчез. Через минуту он вернулся.
— На другой стороне, восьмой дом. Сюда, Николай Владимирович, — и нырнул в чей-то сад.
Мы лезли через какие-то стенки, перебегали дворы и оказались в заросшем саду с большими сиреневыми кустами. Он велел мне опять подождать и исчез. Прошло несколько минут, он вернулся.
— Хотел удостовериться, что это тот дом, пойдемте!
Через щели ставен проникал свет и женский голос что-то рассказывал и смеялся. Я нашел в темноте дверь и постучал. Разговор затих. Прошло довольно много времени, пока какой-то задушенный голос Володи Любощинского спросил:
— Кто там?
— Открывай.
— Кто это?
— Да я, дурак, кого ты ожидал?
Он медленно приоткрыл дверь, мы оказались в темном коридоре.
— Кто с тобой? — спросил Володя шепотом.
— Не твое дело.
Направо сквозь щели был виден свет. Я оказался в большой полутемной комнате. На столе стояла керосиновая лампа с большим абажуром, и за ней в кресле сидела дама.
— Это Николай Волков? — спросил звонкий голос дамы.
— Да.
Я вошел в комнату и увидел замечательно красивую, довольно полную даму в летнем цветном платьи, лет, мне показалось, 35-ти.
— Душка, что с вами случилось?
Я нагнулся и поцеловал ей руку.
— Настасья Михайловна, простите, я задержался. Простите, но я к вам привел друга, Петра Васильевича Грачева, он за мной...
— Ла где он, дорогой, ведите, ведите, добро пожаловать, Петр Васильевич, входите, входите, Володя, поставьте самовар.
Грачев вошел, поцеловал ей руку.
— Простите, я не хотел к вам навязываться, да Николай Владимирович меня убедил. Он меня спас, он герой... — и стал рассказывать, гораздо драматичнее, наше приключение.
Настя усадила нас, слушала, смеялась.
Я был совершенно поражен ее красотой, теплой натурой и, должен признаться, сразу же в нее влюбился.
Володя принес чай, на стол поставил блюдо с пряниками, белый хлеб, ветчину и еще какие-то невиданные сласти. Я раскрыл глаза. Володя, к моему удивлению, говорил и действовал, как будто он знал Настю уже давно. Через несколько минут и я, и Грачев тоже почувствовали, что мы не чужие. Голос у Насти был замечательно приятный и веселый.
Мы поели, выпили настоящего чаю. Настя сказала:
— У меня тут всегда пять кроватей приготовлено. Все мои друзья ко мне забегают. Володя, покажите Петру Васильевичу комнату. Вы, наверно, все устали, ложитесь спать. Петр придет позднее.
Мы поблагодарили, убрали чай, когда Настя меня остановила и заставила сесть рядом с ней.
— Послушайте, я вас буду называть Николаша, а вы меня Настя и на „ты”. Вы из наших конногвардейцев, хотя в них еще не служили. Я о вас, лучше о тебе, все знаю, от Петра и Николая. — Она засмеялась. — Не смотри на меня такими телячьими глазами, я всю молодежь знала и их очень любила. Мало из них осталось, перебили на войне. Ты, наверно, удивлен моим столом. Мне это все приносят „бывшие”, которые у большевиков служат. — Она опять засмеялась. — У них все есть, почему же я не могу друзей кормить?
Она долго мне рассказывала о полке, о тех, кого убили, о себе, о старой жизни. Я теперь знал, что я в нее влюблен, и покраснел, когда она встала, обняла и поцеловала в щеку.
— Душка, ты мне нравишься и кого-то напоминаешь, иди спать. Утро вечера мудренее.
Я пошел как будто по воздуху.
Свободное копирование
