16 января. Вагон
Тепло простился вчера с Чертороговыми. Мы с ним прожили все-таки почти неделю вдвоем в вагоне, и прожили мирно и дружно. Теперь, наконец, едем на восток. Что впереди? Едем, все растерявши, ничего нет за душой, в полную неизвестность. Как постепенно все отставали: в Самаре были все, потом ушли мы, за нами на возу поехали Александр Дмитриевич и Ваня с Наташей. В Омске мы собрались. В Омске были мы и Александр Дмитриевич с Ваней, в Иркутске уже их не было, а теперь остались мы одни только!
С нашим поездом едет и Лопухин. У него целая теплушка, где помещается вся многочисленная семья. Везут массу добра, а на крыше вагона запасы и тушу целого быка. В другом вагоне едет Михаил Михайлович Теренин — наш симбирский Теренин. Он так всего боится, что никуда не выходит и круглыми сутками лежмя лежит на верхней наре, покрывшись тулупом.
Между прочим, интересен рассказ жены и няни о том, что произошло после моего ухода. До часу ночи в городе была гробовая тишина, потом вдруг на улицах раздались звуки похоронного марша и пошли войска. Оказывается, революционные части вступали в город. Утром еще не успели проснуться, как пришли три солдата с обыском и первым делом начали спрашивать, где полковник Ильин, начальник добровольческих формирований дружин Креста. Няня сказала, что я ушел вчера вечером, тогда солдаты начали делать обыск, ища оружие. По счастью, сейчас же после моего ухода жена вызвала из датского консульства молодого датчанина, лейтенанта датской службы, родственника Кофода, который забрал три моих винтовки, охотничье ружье и бинокль.
Что касается Демиденко, то он немедленно пошел во вновь сформировавшийся революционный штаб и там, явившись Калашникову, предложил ему свои услуги, получил от него согласие и удостоверение, что находится на службе у революционного комитета, после чего стал потихоньку собираться, забрав много имущества, и устроился в эшелон к японцам.
Между тем по улицам начали распространять телеграммы и выпущенные листовки, в которых сообщалось, что все ушедшие накануне вместе с юнкерами были окружены, большею частью перебиты, а уцелевшие взяты в плен и привезены в Иркутск, где пока содержатся в арестантском вагоне на вокзале.
Жена впала в панику и бросилась на вокзал, переправившись в ледоход, осматривать арестантские вагоны. Однако меня не нашла и уже решила, что я, верно, убит, сомневаясь, следует ли ей выбираться и ехать дальше, а не вернуться в Самару, раз я уже не существую. И вот в минуты этих сомнений и сборов вдруг явился японский солдат и на ломаном русском языке сказал, что майор Микэ просил передать г-же Ильиной, что полковник Ильин благополучно прибыл в Михалево и направляется дальше. Поразительная осведомленность этих японцев все-таки! А главное, как это с их стороны мило и даже благородно!
После такого сообщения жена решила уезжать, собрала все вещи, и на извозчиках все поехали к Ангаре, через которую и переправлялись в самый ледоход. Датский консул устроил купе для них, где они все и разместились.
Демиденко, между прочим, лишь только получил удостоверение от революционного комитета, сейчас же пришел и стал с жены требовать деньги за квартиру, еще за какую-то мелочь и заявил, что теперь он начальник! Мой денщик, которого я выбрал из числа раненых в Омске еще, Василий, резко переменился, как только я ушел и власть стала «революционной», — он начал хамить, быть дерзким и украл мои новые сапоги и рейтузы. Вот каков народ! Но хорош Демиденко — старый офицер мирного времени!!
Свободное копирование
