6 июня. На пути из Омска в Екатеринбург
В Омске, куда я приехал 1 июня, масса новостей, слухов, перемен.
Самое главное, конечно, что наши дела на фронте все хуже и хуже, и Уфа уже отдана, и последний рубеж — река Белая того и гляди будет тоже оставлена. Помимо того, что большевики сосредоточили большие силы, мы опять оказались совершенно неподготовленными, и в малом масштабе получилась та же сухомлиновщина. Странно, что то, что видели многие, было невидимо и незаметно тем, кому следовало видеть.
Я еще так недавно писал в этом самом дневнике, что Матковские, Марковские, Степановы, Лебедевы и пр. не могут и не должны быть у власти, ибо с ними дело возрождения России снова может погибнуть. Как это ни горько, но я оказываюсь прав. Что делали они, кроме интриг «мексиканщины», грубой глупости? Что сделали они к моменту, когда оказались нужными резервы, новые готовые части, когда понадобилось полное напряжение сил для окончательной победы?
Солдаты неодеты, части, которые должны были быть готовы, оказались несформированными, а эти господа занимались интригами. Жалкие, ничтожные люди.
А финансовая реформа? Ведь эта мера, выдуманная Михайловым, настоящая провокация. Начали печатать сибирские, свои деньги, и каков же результат? Мне говорили офицеры, да и солдаты: потерялся смысл Гражданской войны. Да, да, смысл. Вот этот самый смысл «грабь награбленное», ибо и белый фронт, и красный держатся этим милым русским стимулом — побольше награбить. Казаки Иванова-Ринова, когда захватили несколько денежных ящиков с керенками и романовками и по приказанию начальства, навалив кучу, стали все это сжигать, потеряли сразу весь вкус к войне. А вот красные немедленно объявили, что сибирские деньги имеют хождение наравне с прочими деньгами. Для чего на них будет ставиться лишь печать — сатанинская мысль, но правильная...
Теперь спохватились, много перемен: одни посланы в почетную ссылку в качестве генерал-губернаторов, другие с какими-то чрезвычайными миссиями во Францию. Опять то старое, что практиковалось в царском правительстве, — не суд, не закон, а паллиативы, старание замять, скрыть, боязнь суда, огласки, дискредитирования власти. А власть как раз больше всего дискредитируется от таких приемов.
Что может сделать бедный Колчак? Вот где настоящий урок, настоящий, подлинный урок справедливой извечной жизни, равнодушной в своей закономерности, незыблемой в своем извечном ходе: ругали Царя, я сам как мечтал о революции, как казалось, что удали Штюрме-ра, прогони Протопопова — и дело в шляпе. Вот прогнали Царя — «согнали», как определила няня, — вытолкали всех министров, многих даже руками большевиков расстреляли... Пришли к власти лучшие русские люди — профессора, земцы, соль русской интеллигентской мысли, — казалось бы, чего еще... Но эта соль ровно ничего не сумела сделать, и когда оказалась у власти, то вышло, что ни народа, ни страны соль не знает, править не умеет, характеров нет, голов настоящих тоже, практических и крепких. Как стадо баранов, вдруг подпали под власть никудышного крикуна и дрянцы, петрушки, революционного шута — типичного порождения русской революционной интеллигенции — Керенского... Все лучшее единичное гибло, уходило, испарялось... пришла катастрофа. Спохватились, испугались, начали бить отбой. Опять сначала решили строить. Кажется, урок был хороший. И вот начали. И что же? Опять точь-в-точь все то же...
В Омске пробыл три дня. Жил у милых Йорданов. Хорошие они люди. Накануне отъезда повидал Мишу Евстратова, который как раз в этот день приехал с поездом Колчака. Я очень обрадовался ему. Мы долго с ним говорили.
Он правдиво описал мне положение на фронте и настроение солдат. Его слова подтвердили мне все мои худшие предположения и предчувствия.
Он говорит, что части сдаются попросту и в оставшихся такое настроение, что довольно малейшей искры, чтобы вспыхнул большевизм.
Свободное копирование
