1915. Май -14

    В 366-м полевом госпитале. Груды раненых на полу. Беседую с ранеными в сортировочной:

    - Как дела?

    - Да разве мы знаем? Шли и падали, шли и падали... Вот все, что мы знаем.

    Молодой вольноопределяющийся объясняет с оттенком превосходства:

    - Положение неопределённое. Наш правый фланг выпирает австрийцев, а на левом засели германцы: их не сдвинешь.

    - Это где же?

    - У Синявы. Мы - Кавказского корпуса.

    - Разве с германцами так трудно воевать?

    - Трудно, - отвечает хор голосов.

    - Крепкий народ.

    - Хитёр больно.

    - Хитрее хитрого. Его не собьёшь.

    - Правда это, что немцы наших раненых прикалывают?

    - А как же. В приказах про это было.

    - Кто собственными глазами видал, как немцы наших раненых добивают?

    - Я, - выступает вольноопределяющийся. - Под Жирардовом, на германском фронте, наши окопы в восьмидесяти шагах были. Видно было все, что у них делается. Я сам видал: как доползёт до них после атаки наш солдат, они его прикладом по голове. И не раз, много раз видал.

    - Добивают, ваше благородие, добивают, - подтверждает солдат с Георгием. - Я врать не буду - для чего мне? Сам своими глазами видал. Вот теперь, когда отступали из Галиции. Ранило нашего фельдфебеля в ногу. Он упал. Наскочили сзади германцы и прикололи.

    - А фельдфебель где был?

    - Сзади, отстал маленько. Ногу ему пулей задело.

    - Что ж, он упал?

    - Никак нет. Шёл сзади.

    - Ну и что же?

    - А германцы, вишь, сзади наскочили и штыком.

    - Ты впереди был?

    - Так точно. Впереди.

    - Откуда ж ты знаешь?

    - Слыхать было. Кричал он - фельдфебель: «Братцы, колют меня!» Я обернулся. Глядь, а он уже мертвец.

    - Может быть, немцы не знали, что он ранен?

    - Никак нет. Знали. Раненого завсегда видно.

    - Больше ты не видал, чтобы раненых добивали?

    - Как же. Не раз видал.

    - Вчера вот, - снова вмешивается вольноопределяющийся, - из нашей роты душ двадцать в плен решили сдаться, а я с товарищем не схотели. Товарища снарядом убило, а я в кустах схоронился. Так я ж видал. Многие на колени падали, руки вверх подымали - просились. Всех германцы перекололи.

    - И чего врёшь? - резко и неожиданно выступает солдат с небольшой бородкой, раненный в обе ноги. - Никогда герман раненых не колет... Из нашего Сальянского полка сколько пленных он подобрал. Теперь домой письма пишут: хвалят германа - во как.

    - Не колют? - зло огрызается вольноопределяющийся. - А ты ещё повоюй, повоюй лучше

    - вот и узнаешь.

    - Ас чего бы это он одних колол, а других нет? - иронически усмехается солдат с бородкой. - Никто этого не видал, чтобы герман докалывал. Одни только враки.

    - А в газетах что пишут? А приказы читал?

    - В газетах врут, - раздаётся несколько голосов. - Возьмём в плен тридцать, а в газетах печатают все триста. По газетам в Германии голодом дохнут, а у каждого германа в сумке по четыре консерва. Голодаем-то мы, а не они... Газетам тоже теперь верить не всегда можно.

    Из заднего угла, опираясь на большую дубину, выходит, ковыляя, солдат, с загорелым наглым лицом и трескучим нахальным голосом:

    - Это кто говорит: в приказах не сказано? Сказано либо не сказано, а про то, добивают ли немцы, меня спроси! Ещё как добивают, сволочи! А у меня-то нога отчего разворочена? Я до пулемётчика добрался. В пятнадцати шагах разрывной пулей скосил. Так икру на две порции и разворотило. Что ж, я бы ему молчал? Добрался бы только - десять раз убил бы. Шкуру спустил бы, хоть раненный, хоть сто раз раненный. Он, подлец, как хороший картёжник, - все двадцать одно выбрасывает, - так он своим пулемётом народ режет. Провёл - и срезал, как бритвой. Как водой поливает пулями. Дерево возле пулемёта стояло. Раз провёл - в нем шестнадцать пуль одна за другой сидят.

    - Ну и чего ж? - прерывает рослый солдат. - Тебя, что ль, докалывал?

    - Я бы его доколол! Я хоть и разжалованный в пехоту, а все же казак. Козуля - по-ихнему. А ты вот слушай! Ранило меня прямо, как топором, пополам разрубило. Упал я и в кусточки пополз. Вижу: солдатик лежит. Посторонись, говорю, земляк. Толкнул его, дёрнул... А у него-то стаканом вся голова разбита, и мозги наружу вывалились. Только прилёг я, слышу: стонет солдатик. Подошёл к нему германец и давай карманы обшаривать. Потом начал переворачивать. Не знаю, сказал ли чего солдатик, либо крикнул, только герман как хватит его прикладом - и пошёл.

    - Ну, есть сволочи и промеж них и промеж нашего брата, - брезгливо выдавил черноусый хмурый солдат. И потом добавил с оттенком почтения: - Что нам не бреши, а немцы - народ образованный.

    - С австрийцем легче воевать?

    - Да, с ним полегче. Он пужливый. Сейчас в плен сдаётся.

    - А мадьяры?

    - Мадьяры - это, как бы сказать, наши цыгане. Он наскакивает жёстко, а чуть задело, от раны плачет, как баба.

    - Мадьяры, - самоуверенно вмешивается казак, - интеллигенты, нежные... боли не выдерживают. Я одному мадьяру нос откусил - солёная кровь, противная. Тьфу!.. Герман - тот лютый. Хитёр. Сильный. С ним никакого сладу. Тут с нами один герман. В плен забрали. Так его два раза штыком проткнули, а он утекать пошёл. Нагнали да прикладами по голове. Едва довели. Его ведёшь, а сам поглядывай, не зевай... Австрияка гнать не приходится. Он плену рад. Вели мы душ шестьдесят русинов. Русины - они говорят по-русски. «Нам, - говорят, - уже мир вышел, а вам ещё воевать».

    - Австрияк - мразь. Герман нам цикорию ломает, а мы австриякам. Чешем по рылу - почём зря.

    - Зачем яво обижать? Он смирный, - медлительно протестует бородатый солдат.

    - А чего на него смотреть? Что герман, что австрияк - все равно неприятель.

    - Все равно, - передразнивает казака сердитый голос. - Казак и в мирное время с людей шкуру спускает. От них всем худо. И герман за казаков всех колет.

    - Ду-у-рак ты, как есть ду-рак, - отзывается казак. - Герман день ото дня все жёстче бьётся. У него теперь - слыхал? - пули газовые. Попал в тебя пулей газовой

    - и ты сгоришь, и кругом тебя сдохнут.

    - Все брешешь, - презрительно говорит тот же бородатый солдат.

    - Нет, это он правильно, - раздаются убеждённые голоса. - У нас в полку одному солдату в руку ударило такой пулей, рука вся сгорела.

    - А штык у него какой, - подскочил ко мне маленький юркий пехотинец. И, вынув большой германский штык с пилой на конце, начал с азартом объяснять: - Вперёд он штык по эфто место в живот запустит и начнёт по кишкам пилить. Чтобы больней было.

    - Не по кишкам, по лопатке пилит, - поправляет другой.

    - Вы их не слушайте, ваше благородие, - протестует солдат с бородкой. - Такой штык только у унтер-офицеров. Вы хоть германа самого спросите.

    - А где он, пленный? Пошлите его сюда.

    - Не пойдёт. Волком смотрит. Не засмеётся.

    Я громко сказал по-немецки:

    - Прошу пленного немца подойти к столу.

    С подоконника встал необыкновенно высокий угрюмый детина с забинтованной рукой и медленно подошёл ко мне.

    - В Германии все солдаты такого исполинского роста? Как вы только до рта своего достаёте? Немец помолчал. И вдруг широко улыбнулся.

    - Ишь ты, - засмеялись солдаты. - Родному слову обрадовался.

    - Куда вы ранены? - спросил я его.

    - Мне прокололи руку штыком, - показал он рваную рану на предплечье. - Хорошая работа, - улыбнулся он снова.

    - У нас вообще хорошие ребята, не правда ли?

    - Покамест меня не трогают, - ответил он сдержанно.

    - Немец благодарит вас, - передал я его фразу солдатам, - что вы к нему злобы не показываете.

    - Я б ему показал, - свирепо взглядывает казак. - Попался бы он в мои руки, я б его научил! Зачем казённый паёк пленному отдавать? Нас в бой посылают - полконсерва дают, да ещё наказывают: не жри, после боя сожрёшь. По два дня голодные в яме сидим. А потом пленных к себе берут и нашим хлебом кормят. Ишь, дери его в бога...

    - Тише ты; там сестра ходит.

    - Чего сестра? Ну её к старушкиной матери. Я в одном госпитале так сестру ахнул, что она к доктору жалиться побежала. Прилетел доктор: «Мерзавец! Ты как смел?..» - «Виноват, я не мерзавец, я казак. Не имеете полного права мерзавцем называть». - «Как тебе не стыдно сестру обижать?» - «Никак мне не стыдно. А вот ей должно быть стыдно: она мне так рану затормозила, будто...»

    И казак выпаливает оглушительное сравнение в духе непечатных неожиданностей «Декамерона». Немец исподлобья поглядывает на свирепого казака.

    - Это казак, - говорю я ему. - У него только голос сердитый, но и он парень добрый.

    - Да, - неопределённо отделывается немец и стоит, угрюмо насупившись.

    Я показываю ему пилу на штыке и спрашиваю, для чего она служит.

    - Такой штык, - оживляется немец, - носят у нас пионеры-разведчики[Солдаты дорожно-сапёрного отряда.] , которые прокладывают дорогу среди кустарника. Этим штыком можно пилить и дерево и камень...

    Солдаты внимательно разглядывают немца и делятся вслух своими мыслями:

    - Платье на ем хорошее.

    - И сапоги цельные.

    - Сытый: видно, корма не жалеют.

    - Они в бой идут - по четыре консерва в ранце. Потому, ежели прорвётся, чтобы запас был. Немец хитёр: он все обсматривает вперёд.

    - А у нас больше об офицерах думают.

    - В эту войну ещё мать их надвое. А в японскую, распатронь холера, ...они за двадцать вёрст от боя сидели, в бараках с сёстрами воевали.

    Идёт безостановочная бомбардировка. Линия боя приближается с каждым часом. Слышно, как завывают вертящиеся «стаканы» [Лёгкие шрапнели.] и с треском лопаются все ближе и громче. Число прибывающих раненых растёт. Там, на месте боя, вероятно, груды тяжело искалеченных солдат умирают за невозможностью добраться до перевязочных пунктов. Не хватает медицинского персонала, чтобы поспевать за «фабрикой смерти».