В Домбровке тесно. Помещения нет. Старосельский и Кордыш-Горецкий настаивают на необходимости послать адъютанта в штаб корпуса за разъяснением, как понимать приказание, являющееся совершенно невыполнимым. Ни люди, ни лошади не в состоянии безостановочно двигаться 84 версты.
Базунов иронически щурится и сдержанно уговаривает парковых командиров:
- На месте инспектора артиллерии я бы ответил адъютанту: потрудитесь выполнять предписания точно и без рассуждений. Переход в восемьдесят четыре версты без передышки ничего другого означать не может, кроме необходимости отступать как можно скорее.
- Но почему же? - горячится Старосельский.
- Этого я знать не могу. Но мало ли почему! Почему мы не укрепляли тарновских позиций? Почему у нас нет снарядов? Почему у нас всего один понтонный мост, который достраивался, как вы видели, только в день переправы?..
К словам Базунова жадно прислушиваются вестовые, от которых через минуту все переносится в команду.
- Ваше благородие, в команде несчастие случилось: доктора требуют.
Прихожу в команду. Шумя и волнуясь, солдаты забрасывают меня градом вопросов, похожие на буйно помешанных узников, вырвавшихся на свободу благодаря неожиданному землетрясению.
- Правда ли, - спрашивают они, - что штаб дивизии и штаб корпуса улетели на аэропланах, а остальным частям приказано бежать что есть мочи, так как часть нашей армии уже отрезана? Правда ли, что понтонный мост на Сане спалили, что погибла вся наша артиллерия до последней пушки и что за нами гонится австрийская кавалерия? Правда ли, что командиру понтонного батальона приказано потопить всех поляков из окрестных деревень? Верно ли, что поймали какого-то генерала-изменника, которого ведут под конвоем шесть казаков. Генерал лицом старый, а глаза быстрые и злые...
- Кто это вам все наболтал?
- Никак нет, не наболтал, - угрюмо повторяют солдаты. - Большая его сила прёт, а у нас ни снарядов, ни пушек.
Больших усилий мне стоит рассеять это мрачное настроение солдат. Уходя, я уже чувствую, как накатывает обратная волна:
- А правда, что это слух такой есть, будто немец до последнего прогремелся на этом западном фронте? А Вильгельм с досады окривел, и другая рука у него отсохла...
И когда я сажусь на свою лошадь, чтобы идти за выступающим парком, то солдаты, теперь одержимые потребностью говорить приятные вещи, начинают не в меру захваливать моего Сокола.
- Я вашего коня знаю, - говорит ординарец Варюта. - Из экономии княгини Путятиной его взяли в нашем уезде. Знаменито бегал, лёгкий такой, барьеры брал.
И хотя конь у меня тяжёлый и тугоуздый, все одобрительно смотрят на коня и весело подтверждают:
- Суетной, норовистый, гар-рячий конь!
Свободное копирование
