Небезынтересна и судьба, выпавшая на долю моей статьи "Право убежища". Она касалась, в общей форме, болезненного вопроса о насильственной репатриации или выдаче английскими и американскими властями, по требованию Советов, русских беженцев и эмигрантов.
До этого я прочитал на эту тему лекцию, устроенную мне Г. П. Струве в Калифорнийском университете в Беркли, и напечатал ее в "Новом Журнале". Предложенная в переработанном виде нескольким американским журналам, она была отвергнута единодушно всеми, с выражением "сожаления", но без указания мотивов. Интересен отказ главного редактора трехмесячника "Political Science", издающегося Колумбийским университетом для Академии политических наук. Известный Дюма Мэлон был откровенен и объяснил отказ тем, что он - или они "держали у себя мою рукопись, дольше, чем он того хотел бы. Это удачная статья и {260} имеет дело с важным сюжетом". Тем не менее с истечением времени редактор пришел к убеждению, что она не вмещается в сжатую программу его трехмесячника. Соответственно он вернул ее "с сожалением и в надежде, что она найдет место в другом издании". Так как она носила юридический и гуманитарный характер, он полагал, что "какое-либо юридическое издание предоставит лучшую возможность" мне.
Пришлось встретиться в Америке - дважды - и с худшей практикой, чем отклонение статьи за слишком долгим ее пребыванием в недрах редакции.
Принятая к напечатанию статья о "Сионских протоколах" была мне возвращена редактором небольшого нью-йоркского журнальчика на идиш. А 18 октября 1949 года председатель Правления по изучению России в Сиракузском университете уведомил меня, что был совершенно неосведомлен, почему "Russian Review", к которому мой корреспондент был причастен, вернуло мне самим же редактором одобренную для напечатания статью, - назвав это "совершенно необычной процедурой".
За свою жизнь я привык к тому, что меня постоянно критиковали и бранили за "характер", за взгляды, за то, что я выставляю себя на показ, - близкие в лицо, чужие и недруги публично и даже в печати. Несмотря на это у меня сохранились до интимности хорошие отношения не только с некоторыми родственниками и друзьями. Это сказывалось в личном общении и переписке с посторонними, часто меня трогавшей и поражавшей, - казавшейся незаслуженной. Я участвовал во многих общественных и политических учреждениях, но лично никогда не бывал объектом публичного признания или "чествования", - до 70-летнего возраста.
Тогда впервые "Социалистический Вестник" от имени редакции и "Новое Русское Слово" в статье В. Зензинова не только отметили этот факт, но попутно наговорили по моему адресу множество комплиментов, которые я считал и считаю преувеличенными. "Социалистический Вестник" не скрыл, что я "беспокойный человек", не утративший "способности волноваться" по поводу больших, и не только больших, событий общественно-политической жизни... упорно и настойчиво боровшийся за то, что считал правдой". "Социалистический Вестник отметил также, что, как "староверу народничества", мне "нелегко было найти путь к тесному сотрудничеству с социалистами-демократами", которые поэтому "тем более это ценят".
Объективности ради должен добавить, хотя бы через 16 лет, что и другая сторона, то есть руководители "Социалистического Вестника" и, в первую очередь, главный его редактор Р. А. Абрамович и с ним Шварц, Николаевский и Денике, относились к "староверу народничества" с необычной для марксистов предупредительностью и терпимостью. Не припоминаю ни одного случая конфликта или даже расхождения между мной, как автором и сотрудником, и редакцией "Социалистического Вестника". Единственным неприятным воспоминанием осталось сообщение о том, что редакции, в лице Абрамовича, высказано было неодобрение на собрании меньшевистской организации за допущение в моей статье по адресу былой {261} "Искры" таких слов как - "недоброй памяти". Я понимал этот совершенно чуждый мне пиетет, как и мог положительно расценить порицание редакторам "Социалистического Вестника" за допущенное ими отступление от ортодоксального почитания былого "культа": оно ярко иллюстрировало, как "Социалистический Вестник" 40-х и последующих лет в Америке резко отличался от "Социалистического Вестника" берлинского и парижского его периодов.
Я был постоянным участником редакционных собраний "Социалистического Вестника" не только после выхода очередного номера, но и при проектировании нового. Меня даже называли членом редакции, и я шутил, что я "не то в браке, не то вне брака". Во всяком случае я очень ценил участие в редакционных собраниях - они были не только интересны, но часто и весьма поучительны и не тем только, что были необычны для русской марксистской традиции, но и по существу. Николаевский, а иногда и Денике, поражали своей памятью, которая и через 40 лет сохранила подробности крупных и мелких, давно забытых политических событий и происшествий.
Свою статью обо мне Зензинов мотивировал желанием мести, "отплатить тою же монетой, но без прикрас и не жалея", за то, что двумя годами раньше, когда ему исполнилось 70 лет, я будто бы наговорил по его адресу "много - слишком много - лестного". Последнее было верно, но коварный план отмщения Зензинову не удался. Он наговорил мне не меньше лестного, чем я ему, разбавив лестное обо мне, как авторе и человеке, указанием на "боевой темперамент", на неумение и нежелание "прощать", которое он (то есть я) считает "квакерством", признаком слабоволия и малодушия и т. д.
Свободное копирование
