Опубликовано 8 ноября 2017 года. Отрывок 106
Сенсорная депривация сведет на нет все усилия по оживлению и одушевлению пустоты, поэтому не допускай её разрушительного влияния. Звуки, прикосновения, рождения в их сочетаниях новых смыслов бытия - необходимое условие образования человека. Никто не может знать своих очертаний, если ты снаружи не подтвердишь их. Здесь, кстати, один из ключей к оценочным отношениям - выбранная или организованная среда, которую ты воспринимаешь как дружественную, референтную, сообщит тебе какую ты имеешь форму, как ты устроен, чем похож на других и чем отличаешься от них. Сенсорное самопознание в этом смысле почти ничего не даёт, оно лишь рождает твои предположения, нужно другое существо твоего ряда для опознания и распознания именно тебя. Рукопожатия, обучение через предметы, поиск резонансов, компенсирующих депривацию, совместные оценки, "смотреть в одну сторону", - всё это вполне значительно и самоценно, но может быть и ступенью к симпатии и находке созвучного человека.
Если же ты чувствуешь себя живущим на ринге в ожидании соперника, то твои сенсорные ожидания будут иными, ты пришел побеждать, судить, карать, продвигая себя по лестнице чужих предпочтений, но ты сам выбрал этих тебя предпочитающих и будешь горько разочарован ими. Оценочные предпочтения в противостоянии лежат в другом горизонте, нежели во взаимодействии, а ключ к этой разности лишь в том, пришел ты ломать или строить. Себе подобных по целям и решаемым на пути к цели задачам их ищешь. Так зарождается группа. Ее явление сообразно совместному пути, его динамике, а не совместному корыту или совместному болоту. Возле корыта и в болоте принято выяснять кто самее, в текущем же пути - куда грести, как строить путь, поддерживая друг друга и сотрудничая в созидании. Дюжины дружных уже хватит, чтобы сдюжить то или это. А для войны, видишь, нужна уже сотня или тьма. Противостояние обходится дороже - хоть в сенсорном диалоге, хоть в прибалтийском равнопении хоров, хоть в уличной драке. Не организация рождает группу, а мотивация и коммуникация на тему, где интересы могут совпасть и где вряд ли сделаешь что-то в одиночку.
Говоря грубо, - построить тюрьму, посадить туда побольше людей и вырастить триста метров колючей проволоки - это философски иная задача, нежели построить дом, посадить дерево и вырастить сына. Далее - аутозаботы на тему "зачем я?". Они плодотворны, если уже есть ответы на вопросы "кто я" и "какой я". Разумеется, для этого бывает опорное утверждение "я есмь", но бывает не всегда, хотя от него простой путь к группе: "мы есмь".
На самоощупывание и сенсорное самоопределение группы смотреть очень интересно и забавно. На смену рефлекторным движениям младенческого возраста приходят почти осознанные действия по самоопределению, а позже - поиск способов самоопределения, новых, не зашитых в каноны обычаев и обрядов и образов, пришедших из древнего опыта как смелое руководство к действию. Кажущаяся спонтанность группы отбивает охоту к социальным прогнозам, это понятно, т.к. сознание справляется с ними плохо, оно тонет в аналитическом подходе к многофакторности, а подсознание смеётся над ним, да еще прихрюкивает, намекая на унизительную немощь этого внутреннего полицейского с шаговым искателем в голове.
Ученый, познающий симфонические картины в музыкальном зале с помощью нового совершенного частотного спектрометра, ничего не услышит в музыке, но сделает новый шаг к наукообразной мертвечине, якобы ведущей к познанию мира. Наука - для всех, а музыка для каждого, в том и секрет. Общее знание, со-знание заставляет нас нивелироваться и усредняться, толкая всё дальше в сторону единицы и нуля, натягивая шоры на фрактальность мира, которая уверенно утверждает чувство как высшее знание. Чувство каждого, а не "чувство всех".
Кунсткамерная наука, прости-прощай, звезды уже совсем низко, восточный край неба начал растворение в темноте в будущем дне, а предутренние ветерки ждут команды, в положении низкого старта, а вот уже и высокого, вот Дунайка опять вздохнул, но никто не зашевелился, все заслушались сказками подземных вод, направляющих и исправляющих кровь перед рассветом.
Кто такой "интеллект"? Я не знаю, я - дилетант и с удовольствием подарил бы эти тексты Виталию Дымарскому для растопки буржуйки в дачном сарае.
Психологи в ПГБ в начале 80-х у меня в графе "интеллект" написали "выше полученного образования". Я ржалъ.
Сам смысл понятия "интеллект" ускользает сразу, как только я хочу его зафиксировать, тыкнув в него пальцем. Возможно, это один из модусов атрибута мышления, но такая формулировка ничего не значит и может означать всё, что угодно.
Познание себя может быть проблемой не только для человека, но и для вселенной. В свете таких подозрений сенсорная депривация, как и любая другая, становится препятствием номер один или - почему бы с нее не начать, если именно она подвернулась под руку под травянистым гребнем возле двух больших карстовых воронок и у погасшего костра на перемычке между ними. Каждый мне приносит сонмы загадок и разгадок, абсолют изначальной пустоты скрадывается бесконечностью прошедшего времени, а познание мира и себя в нём сберегите от всяких деприваций, а то некому будет упасть лицом в траву и слушать кузнечиков.
Избавляясь от депривации, надо понимать, что она расставляет свои ловушки: оглохнуть можно от попсы, ослепнуть можно от экрана телевизора, в том же ряду стоят соски-пустышки, жвачки, наркотики, алкоголь, пропаганда, резиновая баба и прочие прелести этого ряда ловушек для чувств. Нравственная реабилитация страны или человечества вряд ли обойдется одними бюрократическими процедурами, решениями совещаний, заседаний и съездов. Она может происходить в каждом, но не может во всех. Катарсис - дело сугубо личное, а исповедь Богу - это исповедь себе. Не станешь же ты исповедоваться Господу за соседа из 28-й квартиры, ты можешь только помолиться, попросить за него.
Да и для Бога вряд ли есть "все", ибо для него есть "каждый".
О, Господи, Господи, когда же закончится эта затянувшаяся эра аналитического познания, и до каких молекул и атомов психологи и психиатры будут разымать предмет своих исследований, если он и предметом-то не является.
Каким же тягостным может быть сенсорное голодание раба, над которым уже занесли хлыст, но вдруг даровали право на свободу? Его месть, весь его накопившийся протест сольется с движениями по поводу границ упавшей на него свободы, а если его назначат начальником или купят ему депутатское место, то, слившись в едином порыве с собратьями по несчастью, он устроит всем такую жизнь, что ни в сказке сказать, ни пером... Очередная единая партия запрыгнет на пьедестал власти, но она опять не будет ни партией, ни группой, а только кланом, объединенным круговой порукой. А мы, гонимые, нарисуем от руки на красном кумаче: "Да здравствует пещерный коммунизм - светлое будущее всего человечества" и пойдем на запрещенную демонстрацию, защищая честь своих потомков.
Пора выйти из этого круга. Не бузить, не возмущаться циркадным процессам в одной стране, а просто - выйти.
Рей Бредбери "451º по Фаренгейту".
Одним из ужасов для авторитарных коммунистических правителей был массовый туризм, развившийся в СССР в 30-е годы и живший до начала 90-х. Люди в лесу - неподконтрольны государственным структурам, "туристы в штатском" на лесных фестивалях и слетах могли только фиксировать события, а не диктовать их. Да и подконтрольной сотовой связи тогда не было, Татьяна Денисова еще только привезла из Штатов первые сотовые телефоны и показывала их как диковинку, её "Вымпелком" еще не родился и был только замыслом, а люди пребывали в живом, непосредственном общении друг с другом.
Не сетуй на чужие голоса.
Смотри, как телевиденье устало.
Пора бродячей музыки настала.
Пойдем будить окрестные леса.
И песни, что родились в городах,
Пускай звучат под шелест лап еловых.
Костры горят во имя песен новых
На старых микрофонных проводах.
И ночь горит на этом же огне.
И ты, как прежде, доверяешь мне.
На том московском слете КСП в первой половине 80-х, где я набросал эту песенку, кто-то выложил на склоне оврага пустыми стеклянными бутылками римские цифры - номер очередного съезда КПСС. Цифры были большие, скандал тоже, про микрофонных шептунов кричала пресса, а слеты КСП были запрещены раз и навсегда. Это "всегда" длилось недолго, года три, авторская песня, уже побитая штормами, бывалая и закаленная, снова приподняла голову и существовала до самой смены общественной парадигмы в 90-х, когда растеклась по разрозненным коммерческим проектам. Охрименко я слушал в зале, сидя рядом с Владимиром Ивановичем Лукиным, одним из основателей "Яблока", где над образовательными проектами трудился блестящий Эдуард Днепров, ставший в начале 90-х министром образования РФ. Он сделал то, что успел, будучи талантливейшим стратегом образования, но министерский гадюшник в буквальном смысле вымораживал его, отключив отопление в морозную зиму только в кабинете министра. Эдик сидел в шинели и шарфе, сам кипятил себе чай и грелся в центре Москвы на Бульварном кольце, стекла в его кабинете не запотевали, зато все остальные окна в Минпросе были запотевшими, за ними веселился и гонял чаи министерский планктон, объединившийся в злобном противостоянии новому министру-начальнику. Помню, как Днепров доставал из коробочки кубики сахара: замерзшие пальцы плохо слушались его. Под глазами наметились черные круги, он прикашливал, но держался ровно и был совершенно спокоен.
Эдуард Днепров, офицер военно-морского флота, командир эсминца, блестящий теоретик образования.
Кровеносцы обычно бывают большими, а кровопийцы - маленькими. Один на один они не могут и не хотят. Их сила - в подавляющем большинстве.
(2015-2017)
(с) Юрий Устинов
Свободное копирование
