Заметки до востребования - 103

 Опубликовано 5 ноября 2017 года. Отрывок 103

 С ребятами легко говорить на любые темы. Чаще всего разговоры они заводят сами - им интересно сверять свои догадки и открытия с опытом взрослых. Сидим у костра.

 - Юр, существа существуют. А вещества веществуют? - спрашивает Жур. Ему уже двенадцать, он провокатор и любит всё сверлить. Когда нужно что-нибудь просверлить, это отдается ему.

 - Есть суть, - говорю я. - Она существует. И есть вещь, она веществует.

 - Суть чего? - спрашивает Жур.

 - Давай скажу точнее, - поправляюсь я. - Есть сущее...

 - А есть вещее? - спрашивает Жур.

 - Я, - говорю, - существо. И я состою из вещества.

 - Это существенная вещь, - подначивает Чушка.

 - Как ныне сбирается вещий Олег, - говорит Жур, и все немножко думают, и я тоже. Жур хочет быть журналистом, поэтому он Жур.

 - Ве́сти. Вещать. Вещи. Давайте разберемся, - говорю я спокойно, но еще никак не представляю этого разбирательства. О чём оно? Вряд ли о лингвистических приключениях.

 - Вот, всегда собираемся чтобы разобраться, - ворчит Чушка.

 - И разбираемся, чтобы собраться, - кивает Алька.

 - Не знаю, - говорю я. - Ищите. Что сумею - подскажу.

 - Разве вещество может быть существом? - спрашивает Серенький.

 - Может, - уверенно говорит Жур. - Солярис, например.

 Он читал Станислава Лема, особенно ему понравились сказки роботов, над приключениями Клапауциуса и Трурля он хохотал до коликов, и снова хохотал, вспоминая.

 - Жур, как думаешь, - спрашиваю я. - Робот - это существо?

 - Конечно, - улыбается Жур.

 - А выключенный робот? - не унимаюсь я.

 - Выключенное существо, - уверенно говорит Жур.

 Алька ставит в жаркие угли котелок. Это будет чай. Нас здесь восемь человек, я девятый, мы второй день на верхнем, свеже поставленном лагере. Работы с рассвета до темноты, такое рабочее напряжение сохраняется еще несколько дней, но Алька спрашивает спокойно и равнодушно, невзначай:

 - Отбой свободный?

 Свободный отбой - это когда каждый уползает спать, когда захочет. В таких случаях на следующее утро бывает свободный подъем - тихая мечта всех уработавшихся тропяных.

 - Подъем завтра надо общий, - говорю я. - Прогноз на неделю плохой, надо успеть оборудоваться. А отбой - как решите.

 - Свободный! - почти хором проговаривает Тропа. Все хотят говорить разговор до засыпания и готовы при этом в семь утра быть на ногах.

 - Юр, а время - это вещество? - спрашивает Жур.

 - Время - это то, что оно само о себе думает, - говорю я с напускной серьезностью.

 - А что оно думает? - спрашивает Жур.

 - Спроси у него сам, - предлагаю я. - Вы же давно знакомы.

 Куда как заманчиво и просто свести всё к научно-популярной версии, но она тропяных не устроит, они готовы копать до самой сути, до истины. Все превратятся в Журов и будут сверлить. Стихия вечерних разговоров всегда неожиданна в своих поворотах и прочих проявлениях, но задавать ей стройность и вгонять в параметры - не принято. Поэтому мы пока не знаем, о чём говорим, по поводу чего и как можно сверять мнения, да и нужно ли. В любом случае возвращать всех к истоку разговора неприлично, не принято.

 - Чушь, - говорит Чушка. - Время - это существо, и мы внутри него живём.

 - Существо можно пощупать, - говорит Жур. - А время - как?

 - Часы у тебя зачем? - спрашивает Чушка.

 - Для красоты, - отвечает Жур.

 - Красота - штука временная, - говорит Чушка и застывает, пытаясь понять, что он сказал.

 - Народ, мы сейчас о чём? - спрашивает Алька.

 Народ безмолвствует. Я - тоже народ.

 - Да мы просто так, чаю попить, - сообщает Стан.

 - Чай - это хорошее вещество, - заявляет Алька. Понятно, что все при этом думают про существо. Я тут же молча предполагаю, что речь идет о том, где пролегает граница между живым и неживым, но разговор может повернуться как угодно. Такие разговоры напоминают мне детские рисунки - каракули, смысл которых не ясен без подсказки рисовальщика. Но нечто владеет всеми, пока невыразимое и потому принимающее, примеряющее множество знакомых обличий, образов и слов.

 - Все существа состоят из вещества, - сообщает Чушка.

 - Ну да, - кивает Алька. - Берешь вещество и делаешь существо, да?

 - Да, - соглашается Чушка. - Но для этого время надо.

 - Чтобы оживить? - спрашивает Жур. Чушка пожимает плечами и задумывается.

 - Народ, я пошел спать, - говорит Влас. - Глаза слипаются.

 - Доброй ночи, - говорит Тропа.

 - Доброй ночи, - говорит Влас и уходит в палатку.

 - Станик, достань, пожалуйста, заварку, - просит Алька. Стан кивает, идет к продуктовой навеске.

 - Тебе подсветить? - спрашивает Серенький.

 - Нет, спасибо. Тут всё видно.

 - Стан, захвати в коробке восемь печенек, - прошу я.

 - Девять, - говорит Алька.

 - Девять, - поправляюсь я. После аварии 91 года я перестал себя считать. Алька всё это про меня знает, в Питере он не пускал меня одного переходить улицу. Он говорит, что у меня какие-то проблемы с инстинктом самосохранения, но я думаю, что просто стал рассеян.

 - Все равно, костер - это существо, - говорит Серенький, глядя в костер. - Я же его чую, что он живой.

 Серенький - огневой, он взаимно дружен со всеми кострами, знает как их кормить, укладывать, как сделать огонь или жар максимально полезным и приятным для обеих сторон - для костра и человека. Он с костром на "ты", но без всякой фамильярности и без панибратства. Костер тоже с ним на "ты".

 - Может, всё зависит от того, кто смотрит, - предполагает Жур. - Для одних - вещество, для других - существо?

 - А если вместе смотрим, тогда как? - спрашивает Алька.

 Чай напаривается в котелке, ему нужно минут семь. Соня-полчок, крысобелка, раскричалась в кроне дерева, возмущается, - все, кому положено, уже спят в лесу, а эти (мы) - всё никак. Сейчас начнет швыряться в нас огрызками всяких веточек и прочим мусором, чтобы мы ушли. Сонькин крик эхом отдается в лесу, но нас не беспокоит, мы привыкли. У соньки крысиная морда и красивый беличий хвост, мы встречались.

 - Олег, ты вещий? - спрашивает Жур у Олега.

 - Не знаю, - серьезно отвечает Олег. Потом все дружно смотрят на круглого флегматичного Лёшика, у которого мама - патологоанатом. Может, он что-нибудь скажет как эксперт? Но Лешик молчит. Множество образов проносится сейчас в головах, слепляются ощущения, разделяются, толкают друг друга. Вот тень пробегает по лицу Жура, его слегка передергивает. Это он пережил какой-то явившийся к нему образ и ощущения, которые этот образ вызвал. Лицо его светлеет. Все понимают, что в каждом происходит внутренняя работа, переживания, воспоминания. Никто не вмешается во внутреннюю работу человека, не прервет его внутреннюю мелодию, не полезет в его память, это не принято. Это немыслимо.

 В детстве я мечтал придумать такую кинокамеру, которая снимает всё внутри человека, но потом как-то не случилось. От происходящего внутри легко получается только звуковая дорожка, а у писателей... кхгм... текстовая трансляция.

 Чушку внутри что-то напугало, насторожило.

 - Юр, - зовет он тихо.

 - Что, Лерка? - отзываюсь я.

 - Юр, - не решается он продолжить. Многоточие висит в воздухе, его раскачивают дымки́ костра. Серенький прав, костер говорит с нами на своём языке, я тоже это чую с детства, но с переводом на человеческий язык бывают проблемы.

 - Вот, - говорит Чушка. Вместе со всеми он смотрит на пляшущие дымки, будто они говорят о разгадке, но слов не разобрать.

 - Вот Ленин... Мы с бабушкой ходили... Он существо?

 Я плыву, чувствую себя канатоходцем на ветру. Надо пройти так, чтобы не упасть ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад и при этом никак не помешать идущим рядом с тобой. У меня максимум полсекунды на ответ. Ответ не должен быть приговором. Моё слово весит много и стоит дорого, так было всегда, с тех пор, как я научился говорить. Мне можно верить. Это проверено множество раз и проверяется каждый день.

 - Бабушка сказала, что он вечно живой, - добавляет мне еще полсекунды Чушка. - Значит, он - существо?

 - Бывает, "да", бывает, "нет", а бывает "предположим", - выкручиваюсь я. Выкручиваться скверно, потом будешь долго обмывать душу, да и сам процесс неприятен.

 - Если хочешь, - говорю я Чушке, - давай предположим.

 - Давай, - соглашается Чушка. - А что предположим?

 - Предположим, что бабушка что-то знает про Ленина, чего не знаем мы.

 - Ну да, - соглашается Чушка. - Я говорю, бабуль, а что будет если его вынести на солнечный свет? А она как ущипнёт...

 - Он заспиртованный лежит, - сообщает Серенький. - Ему всё равно.

 - Не, он сам водку не пил, - авторитетно заявляет Стан. - Это его уже потом пропитали.

 Все тут же пережили в своём воображении эту процедуру, и разговор продолжился. От меня ждут конечной информации, безо всяких мнений-суждений, только так и не иначе. Я у них - референт, со всеми вытекающими, я их посол в большом взрослом мире, а посол должен быть дипломатичным, уверенно пограничным и заодно этичным. Фух...

 - Ничего он не заспиртован, - поясняет круглый Лёшик. - Он бальзамирован. Это бальзам.

 Народ на всякий случай переживает внутри себя процедуру бальзамирования. У нас в аптечке есть "бальзам Караваева", это маленький пузырек, его хватит на два пальца, не больше. Бальзамирование, в отличие от проспиртовывания никто никогда не видел, и я замечаю по сигналам, что все его представляют по-разному. Печеньки в это время никто не откусывает, чай не прихлебывает. Пальцы рук у всех чуть вытянуты и слегка напряжены - все готовы отпрянуть от своих внутренних картинок. Я продолжаю удерживать равновесие и спрашиваю у Чушки:

 - А после мавзолея вы с бабушкой как-то изменились?

 - Да, - говорит Чушка. - Бабушка помолодела, а я заболел воспалением лёгких.

 - Юрк, - выручает меня Алька, - смотри, вот можно осуществить что-то. А можно ли овеществить?

 У Станислава Лема в сказках про роботов Трурля и Клапауциуса есть герой величиной с булавочную головку, робот-подсказчик, которого зовут Вух. Кладешь его в ухо, и он всё тебе подсказывает, не ошибёшься, и думать не надо, вспоминать, сопоставлять, предполагать. Правильный ответ всегда с тобой. Я не хочу быть Вухом у Тропы. У меня не те габариты, да и бытность рыбки-лоцмана никогда меня не привлекала. Тончайшую, подвижную ткань детского разговора можно враз прибить к основам взрослыми гвоздями, но кто я такой, чтобы ее прибивать? Опыт? Если бы опыт был важен, он передавался бы по наследству, но никакой ребенок не знает при рождении, что огонь жжёт, пока не обожжется. Невзрачность опыта - путь к совершенству. Опытом можно пользоваться, когда живешь в постоянном страхе ошибки, страхе последствий ошибки и страхе этого страха. Обустроить познание мира для ребенка так, чтобы это познание не стало летальным - вот задача. Транслировать свой опыт можно только послушному ребенку, он всё выполнит, но проживет ли он жизнь во имя изменения мира к лучшему? Исполнит ли своё предназначение, или только выполнит наши ему назначения? Что могут послушные дети?

 - Можно, - говорю я Альке и прихлопываю комара на тыльной стороне ладони. - Видишь?

 - Убийца, - говорит Алька. - Изверг.

 - Неча кровь сосать, - говорю я. - Не приглашали. Убийственные для комаров хлопки пробегают по тропяному кругу.

 - А как же равенство и братство? - спрашивает Алька.

 - Я же не летал к нему его кровь сосать, - говорю я. - Он сам приперся. Это равенство?

 - А почему они друг друга не сосут? - интересуется Чушка.

 - Мы для них не люди, а ходячие бурдюки с теплой питательной жидкостью, - говорю я.

 - С питательным веществом, - уточняет Алька.

 - Комар и кровь, человек и нефть, - выстраиваю я.

 - А нефть живая? - спрашивает Чушка.

 - А кровь? - спрашиваю я и чувствую, что пошел слишком далеко и категорично. Смягчаю:

 - Если для этого (стучу себя пальцем по лбу три раза) всё важное заключено в коре головного мозга, почему важное для планеты не может быть в её коре?

 - У Ленина мозги порезали на такие тонкие пластинки, - говорит круглый Лёшик. - И каждую пластинку положили между двумя стекляшками.

 - Это они по веществу хотят понять существо, - говорит Алька. - А надо по существу.

 Сонька опять возмущается, на этот раз - Алькиными догадками. К ней присоединяется из глубокой темноты заунывная ночная птица.

 - Ну, воду же мы пьём, - говорит Жур. - Даже росу с цветов слизываем.

 - Пьем, - подтверждает Чушка. - Но она ведь сверху, не надо дырки делать.

 - Цветок нас не приглашал с него росу слизывать, - уверенно говорит Стан и поджимает губы.

 - Парни, - спрашиваю я, - кто хочет со мной кружечки всполоснуть? Всполоснуть кружечки со мной захотели все. Вернувшись к костру, мы поговорили еще часа полтора и, слава Богу, к окончательным выводам не пришли. Только Жур сказал в конце:

 - Вещества тоже существуют. Я понял.

 Суфлёры или начальники - не модераторы, у них другое. Налейте в миску кружку воды, поставьте её себе на голову, разведите руки в стороны и сделайте круг вокруг костра, ничего не пролив. Если получится - смело вступайте в детскую болтовню, толк из вас выйдет. Туда ему и дорога.

 (2015-2017)

  (с) Юрий Устинов