Кирххорст, 19 марта 1945
Снова в Бургдорфе. Было немного прохладней, поэтому краснокрылые афодии попадались редко; они уже не оплетали стеклянными нитями воздух. Я иногда охотно устраиваю смотр копрофагам, пропуская их легионы перед своим мысленным взором; в этом пестром мире они образуют самую безобидную гильдию, которая не питается даже сорняками, а использует их переваренные остатки. Их жизнь праведна, ведь канонизирован же скарабей. Удивительны рога, особенно оленьи, и роговые отростки; их можно найти у многих животных видов, питающихся растениями. Это не столько оружие, сколько гербы и короны древеснокорневой мощи. Наконец, существуют великолепно расцвеченные виды, истинные драгоценные камни, — так, я вспоминаю, что на Родосе, возле межи, видел ослиное яблоко; едва я пошевелил его ногой, как оно распалось на полдюжины сверкающих смарагдов: это была зеленая разновидность онитиса, справлявшего в нем вечерю. Вот истинная алхимия Великой Матери, которая из праха созидает алмазы и из распада дистиллирует золотую жизнь.
В пути размышлял о политических системах, где передовая и консервативная жизни совпадают, — только от таких систем и можно ждать улучшения. Так, имперское собирание исторических единств в огромные пространства одновременно способствует обмену и успокаивает землю, оставляя ее в известном смысле невозделанной. Тесному сплетению технических средств, высшим из которых является государство в качестве machina machinarum,[1] должны подчиняться растущая самостоятельность и свобода органических сфер. Земля отеческая и материнская. Новый порядок должен походить на целесообразный часовой механизм, в коем главное центрирующее колесо управляет малыми колесами децентрализации. Существенное новшество состоит в том, что консервативные силы действуют уже не как помеха, а как пружина, побуждающая к действию.
Всеобщность избирательного права только бы возросла, если бы кроме женщин в нее вовлекали и детей, — на выборах их может представлять отец. Это заключало бы в себе большую либеральность и надежность и служило бы заслоном от влияния радикальных, чисто духовных или литературных течений, от которых женатый человек зависит намного меньше. Отцы снова должны заявить о себе. Также и село сумело бы сильнее противодействовать массовым партиям больших городов, яростно взявшимся нынче за дело.
Можно, кроме того, учитывать и голоса воздержавшихся, считая их как бы отданными в пользу правительства, ибо логично предположить, что избиратель, слишком ленивый, чтобы дойти до урны, вполне доволен существующим порядком вещей. Не-избиратели олицетворяют оседлый элемент, обладающий своим достоинством.
Парламентские речи следует зачитывать, как во времена Мирабо. Это укрепило бы аргументы, приглушило бы пустую риторику. Парламенты должны отражать субстанциальный, а не духовный состав народа. В той мере, в какой практика приобретет цену за счет теорий, на задний план отодвинется и влияние шатких фигур.
Читаю Петрония, в конгениальной обработке Хайнзе. Из всех фигур, выступающих в романе, Тримальхион — самая удачная; она принадлежит к великим взлетам мировой литературы и несет на себе ее несомненные признаки, будучи действительной для всякого времени и любого места. Всегда и повсюду, где при ослабленном авторитете удаются великие спекуляции, всплывают личности, подобные Тримальхиону, что весьма вероятно и после нынешней войны. Как Гомер представил тип возвращенца, так Петроний — тип победителя, и в этом его великая заслуга. Он — автор Species nova,[2] «хорошего» тона.
Свободное копирование
