Кирххорст, 16 декабря 1944
После полудня в Ганновере, который горит со вчерашнего утра. Улицы в руинах и осколках, а также завалены разгромленными машинами и трамваями. Не было проходу от людей, суетливо снующих, как будто рухнула Китайская стена. Прошла женщина; прозрачные слезы струились по ее лицу, как дождь. Шли мимо люди, тащившие на своих плечах обсыпанные известкой превосходные старинные предметы мебели. Элегантный господин с седыми висками толкал перед собой тележку, на которой стоял шкафчик в стиле рококо.
Потом зашел к родителям Перпетуи на площадь Стефана. Их окна и двери снова были превращены в обломки, поскольку целый сноп бомб опустошил все в округе. Если находиться в веере атаки, то слышно, как с ужасающей силой нарастает мощный гул, перед самыми взрывами переходя в свистящие шумы. Мнение, что звук бомбы, нацеленной на то место, где стоишь, уже не воспринимается, не соответствует, стало быть, действительности. Строительная пыль заполнила пространство, в котором обитатели домов, лежа на земле, ждали своего конца. Я спустился в убежище: коридор с голыми побеленными стенами, где, как в зале ожидания, стояли семь стульев, — так выглядят современные камеры пыток.
Возвращался по темнеющим улицам, повторяя часть своего школьного маршрута 1906 года, — но не как тогда, мимо освещенных богатых витрин, а мимо развалин, своей мрачностью напоминающих Пиранези. Из подвалов красным жаром высверкивал зимний уголь. Людской поток все еще кишел. Временами кто-нибудь проходил мимо дома, в комнатах которого на стенах и потолках полыхал огонь, но это никого не беспокоило.
Свободное копирование
