Затем Болотов отдал дань эпистолярным наклонностям своего времени. В канцелярии он познакомился с моряком Тулубьевым, бывшим кадетом, в своем роде тоже любословом; они так сошлись характером и наклонностями, что долго были неразлучны, вместе читали, занимались, гуляли по окрестностям, "увеселялись красотами и прелестями натуры, до чего он такой же был охотник, как и я", говорит автор. С отъездом Тулубьева они решили вести частую и серьезную переписку. "Я, -- говорит Болотов, -- первый ее начал и заохотил моего друга так, что продолжалась она беспрерывно несколько месяцев сряду, и как была она особого рода, какая редко у кого бывает, то и доставляла нам бесчисленное множество минут приятных и неоцененных в жизни". Письма часто принимали размеры тетрадей, и приятели просиживали за ними по нескольку часов. Любопытно, что собственные письма автора занимают его гораздо больше, чем письма друга (скоро умершего); свои он переписал, заменив имена собственные инициалами, и переплел в особую книжку, которую хранил "как некакий памятник тогдашним моим чувствованиям и упражнениям", пишет он при составлении записок. Под влиянием моральной философии он придавал письмам то же значение, что и запискам, дневникам, исповеди; те и другие служили для самонаблюдения, для выслеживанья своих чувств; только на записки он смотрит строже, считая их более серьезною исповедью душевного мира, а в письмах видит более легкий литературный жанр, допуская в них смесь дела с безделками.
Сохранилась до нашего времени только одна книжечка с перепиской Болотова 1760 года; в ней 10 писем к Тулубьеву; они написаны гладко, старательно, вполне литературно, но тон их вовсе не дружественно-товарищеский; очевидно, они писались как литературные упражнения в эпистолярной форме. Самое интересное письмо отвечает на вопрос Тулубьева: "Кто был гордее, Платон или Диоген?". После довольно толковых рассуждений мемуарист решает, что "Диоген внутренно гордее"; слова, сказанные Александру, он называет более красивыми, чем философу приличными; в одном месте этот ответ назван даже вздорным.
Вопрос о воспитании тоже заинтересовал Болотова. В 1760 году он написал своей сестре назидательное послание с советами, как воспитывать сына и чему его обучать; как руководство он рекомендовал ей "Детское училище"; книги, недавно вышедшие и "бывшие у нас (то есть за границей) в большой славе". В кругу лучших представителей русского общества вопрос о воспитании тогда только что поднимался; возникновение его тесно связано с возбуждавшимся интересом к общим вопросам философии и морали; понятие об усовершенствовании человека требовало для своего разъяснения понятия о воспитании как о необходимой подготовке, как о своей существенной части. Чем ближе к царствованию Екатерины II, тем чаще встречаются переводы философских и педагогических книг. В 1761 году появились в переводе "Письма г-жи де-Ламберт сыну и дочери" и расхваленное Болотовым "Детское училище" г-жи де-Бомон, выдержавшее потом много изданий. Успех его объясняется тем, что это не трактат, даже не методика, а смесь бесед и рассказов, предлагающих наряду с нравоучительными наставлениями кое-какие элементарные сведения по разным учебным предметам, по священной и древней истории, по географии и физике; все это требовалось не только для детей, но и для взрослых среднего слоя общества. Подобная книга по тогдашним понятиям могла заменить целую школу с курсом разных наук. Русский переводчик "Детского училища" в своем предисловии замечает, что "учащие могут в ней сыскать довольно хороших примеров для воспитания детей, а учащиеся могут приобресть с удовольствием о многих вещах знание".
Беседы ведет учительница со своей 12-летней воспитанницей и ее знакомыми девочками от 5 до 13 лет. Девочкам было предложено в видах нравственного исправления записывать свои провинности в тетрадку и подавать ее наставнице для чтения вслух, оказалось, что дети чаще всего грешили против прислуги, с которой обращались жестоко и грубо. Семилетняя девочка писала: я не послушалась мамки и сказала ей, как она смеет мною повелевать, будучи моей рабой? Сказала ей еще: я бы желала так много тебя рассердить, чтобы ты меня ударила, и хотя бы переломила мне руку или ногу, только бы тебя за то со двора согнали. Вообще г-жа де-Бомон часто касается отношений господ с прислугой и кстати занятий домашним хозяйством. Грех безрассудно тратить деньги; мы отнимаем тогда у нищих и у чад своих. Мы управители у Бога и должны отдать ему отчет в том, что он нам посылает, продолжает она. Если вы, богатые, не будете смотреть за домом, то рабы ваши вас обокрадут, разорят и приведут в нищету всеконечно. Купцы согласятся с рабами, чтобы все потребные вещи продавать вам дорогою ценою; если сами не обеднеете, то дети ваши будут нищими... Это рассуждение несколько напоминает наставления бригадирши Фонвизина, с тою разницей, что последняя внушала их мужу и взрослому сыну, а образцовая наставница уверяет 5-ти и 7-летних детей, что они окружены грабителями. Но наряду с такими взглядами встречаем и другие, более сообразные с нравственно-философскими началами; рассуждают о добросердечии, о том, что следует жалеть рабов, а не пренебрегать ими, потому что положение их само по себе весьма тягостно. Любопытен один из нравоучительных рассказов, составленный на ту же тему отношений господ и рабов.
В Афинах жила одна госпожа, очень дурно обращавшаяся со своими служанками, особенно с самою преданною из них, Миррой. Однажды корабль, на котором она путешествовала, занесло бурей к каким-то островам. Выйдя на берег, путешественники были крайне удивлены, что жители этих островов очень почтительно обращались с рабами и пренебрежительно -- с господами. Жители объяснили им, что на их острове существует республика, где все равны; учреждена она 300 рабами, бежавшими от своих господ, и у них есть постановление, что как только к ним приедут иностранцы, все приезжие рабы должны сделаться господами, а господа -- рабами; при этом с раба берут клятву, что он неделю будет обращаться с господином именно так, как тот обращался с ним. Путники пришли в неописанный ужас. Кроткая Мирра на коленях умолила старшин сократить искус ее госпожи до четырех дней. Через неделю старшины призвали приезжих и, слыша воздыхания униженных господ, сказали им: "А почему имели вы право повелевать невольниками? Разве природа между вами и ими сделала какое-нибудь действительное различие в душе и теле? Раб и господин одинаковое происхождение имеют, и боги, определив разные состояния, не с тем их определили, чтобы в очах их одни были больше и лучше, нежели другие? Нет, добродетель одна учреждает все степени достоинств пред судом премудрости Божией. Она одна богам угодна, и только для удобнейшего произведения в действие всех добродетелей учредили они разные человекам состояния. Невольник или раб должен отменять себя послушанием, усердием и верностью своим господам" и т. д. Господам, напротив, предписывается умягчать тяготу невольнического состояния. Затем старшины прочли правило из своих постановлений, гласившее, что бывшие рабы могут теперь, если желают, отпустить своих господ на родину, а сами могут следовать за ними или оставаться свободными на острове. Одна невольница тотчас объявила, что не желает увольнять своей бывшей госпожи, а молодой невольник, наоборот, сказал, что не только не считает своего господина рабом, но даже просит у него прощения, что вынужден был дурно обращаться с ним в течение семи дней. Теперь он готов по-прежнему следовать за ним в качестве раба: "Он меня купил; я ему принадлежу, и потому честность и совесть не дозволяют мне, пользуясь сим случаем, возвратить мне свободу, не возвратя ему данных им за меня денег". То же заявила и Мирра, а господа их громко каялись в своей жестокости. Старшины, выслушав всех, изрекли такой приговор: невольница, не имеющая никакого сожаления о состоянии прежней госпожи, рассуждает прямо по-невольнически, и для того осуждаем ее оставаться вечно невольницей, ибо сие состояние сходственно с подлостью ее сердца. Все рабы, которые позволяли себе дурно обращаться с бывшими господами и после семи дней, должны оставаться невольниками на острове зато, "что всякий, не имеющий человеколюбия и кротости, рожден без чувств благородных и должен по справедливости в последнем жить состоянии, для которого он создан, и больше ничего не стоит". Рабы, исполнившие все то, в чем клялись, принимаются в число граждан острова. "Мирра и Зенон по добродетели превосходят все наши награждения и похвалы. Хотя бы они остались вечно в невольничестве, но благородство их мыслей превозносит их выше всех состояний. Мы оставляем их на промысел богов, и ничего больше определить для них не смеем".
Этот взгляд на сословные отношения недалеко ушел от наивной простоты морали Посошкова, рассуждающего о житии в разных состояниях. Мораль г-жи де-Бомон приучает с раннего возраста смотреть на рабство как на самое естественное явление; одним вполне свойственно быть рабами по несовершенству их умственных и нравственных качеств, а другие, до совершенства добродетельные, сами готовы состоять в рабстве в силу той же добродетели, которая возвышает их над всеми временными земными состояниями.
Свободное копирование
