Другие, позже читанные морально-философские сочинения поддерживали в Болотове возбужденное настроение. Укротив свои якобы страсти, он настроил себя на философские размышления "весьма важные"; а размышления, в свою очередь, говорит он, "побудили меня предпринять тогда особое и такое дело, какое редко делают люди таких лет, в каких я тогда находился, а именно: я положил всякую хорошую попадавшуюся мне мысль и всякое хорошее чувство души своей записывать на особых лоскутках бумаги и всякий день предписывать самому себе что-нибудь нужное либо к исполнению, либо к незабвению чего-нибудь". Этот важный и несколько комичный тон оправдывается теми же философскими теориями, которые мы изложили выше. Плодом важных размышлений и записываний явилась масса исписанных клочков, вскоре собранная в порядок и аккуратно переписанная набело. Из этого материала им составлена целая книжка, "содержавшая столько же самому себе предписанных правил, сколько дней в году". Он почитал ее первым опытом своих нравоучительных сочинений и скоро стал смотреть как на документ, полезный не только ему лично, но и целому обществу, а на самого себя -- как на кандидата в философы, подготовленного к наблюдениям. Он ходил в городские сады, а зимой -- в трактиры и пивные, не только ради общества и скромного развлечения, но и для того, чтобы за чашкой чая или кофе "философическим оком посмотреть на людей разного состояния, в них находящихся и в разных играх и упражнениях время свое препровождающих".
Вслед за Готтшедом Болотов перечитал несколько других философских произведений, которых, к сожалению, не называет; но из его слов легко заключить, что между ними ему попались труды мыслителей, относившихся к религии несравненно радикальней Вольфа и Готтшеда. Переходя от одной теории к другой, он незаметно дочитался до таких воззрений, которых, при всем уважении к философии, не мог совместить с своим глубоким благочестием, и на время сделался жертвой мучительных сомнений. Автор придает большое значение этой эпохе внутренней борьбы, а между тем говорит о ней неясно и сбивчиво; но записки писались главным образом для наставления потомков, поэтому, может быть, он и старался отклонить от юношества излишне ясное представление о соблазнах и смущениях, которые им овладевали. Чтобы оправдать себя, он делает беглый обзор своему православно-религиозному образованию; перечислив две-три книги, он вынужден, конечно, сознаться, что его религиозное образование было крайне ничтожно; он ничего не мог противопоставить блестящим доводам философов, кроме благочестия по привычке. Любопытно, что нигде в записках не упоминается о евангелии; по-видимому, его никогда не имели в руках ни автор, ни отец и дядя, книги которых он наследовал. До утраты веры дело, однако, не доходило: "Мучительное сие состояние продлилось, как теперь помню, несколько недель сряду, и во все сие время я власно [Устар.точно,ровно,будто. -- Примеч. ред.] как горел на огне и пытке, и доводим был до того, что, кинувшись на колени, наиусерднейшим образом молил и просил Творца своего помочь мне". Помощь явилась в виде проповеди эклектива Крузия и лекций магистра Веймана.
Склонный больше к усладительному созерцанию, чем к тревожной работе мысли, Болотов имел все данные сомневаться в том, чтобы точные знания, науки, могли ему заменить то, что он уступит из своего религиозного мира. По его понятиям, все истинное, научное, полезное должно непременно вести человека к счастью, к спокойному благополучию; напряженность ума, тревога мысли, напротив того, делали его совсем несчастным, лишали душевного покоя; следовательно, теории, возбудившие эту тревогу, по его логике, должны быть ненаучны, неполезны, не носили в себе истины. Для такой натуры легчайший способ успокоиться -- просто оттолкнуть от себя философские теории, делавшие людей несчастными: игнорировать их.
Свободное копирование
