Помещица всё время думала о молодой парочке, что её лишало покоя, и как-то утром за завтраком, когда невеста ещё была в спальне, вдруг обратилась к Розенблюму:
«Знаешь, что я подумала? Ты держишь в банке двадцать тысяч под низким процентом, а мог бы их дать сейчас тестю А.Г., чтобы он их передал в надёжные руки под больший процент. Он мог бы взять семь-восемь процентов. Жалко же – ты запросто можешь иметь тысячу рублей в год».
Расчёт у неё был простой: сватовство ведь расстроится – она его не допустит. Двадцать тысяч рублей очевидно пропали. Это сильно повлияет на Розенблюма, и впредь он поостережётся думать о сватовстве. Двадцать тысяч рублей – это сумма, и Розенблюм десять раз подумает, прежде, чем искать невесту. Денег помещице было не жаль: всё равно это уже были не её деньги. Ради её планов Розенблюм мог и пострадать.
Влюблённому и сбитому с толку Розенблюму предложение понравилось, и он его сразу выполнил.
Тут Любовичева стала сильно льнуть к невесте, выражать ей свою большую любовь и преданность, как любящая мать к единственной дочери и специально баловать, убеждая её, что она может спать хоть пятнадцать часов в сутки, в то время, как Розенблюм спал не больше четырёх-пяти часов, и т.п.
Она ей внушала, что в молодом возрасте очень полезно много спать. Невеста, которой теперь было нечего делать и которая, кстати, и дома спала по добрых десять часов, действительно очень разленилась, не заставила себя просить и – спала.
Помещица дала ей трёх служанок и велела им вокруг неё танцевать – одна чтобы заботилась о её еде и питье, другая была бы при гардеробе – одевать её и раздевать, чтобы молодой панне не пришлось шевелить пальцем, - а третья, чтобы была при прочем, что потребуется. Всем троим было строго-настрого приказано, чтоб юной панне не пришлось, Боже сохрани, поднять с земли соломинку.
Утром ей приносили в постель завтрак и чай, а в десять в спальню к ней приходила помещица, усаживалась с ней рядом, гладила её и гладила, говорила и говорила, проводя с ней таким образом время в беседах – долгих, сладких и фальшивых, удерживая её в постели до двенадцати часов.
Розенблюм с девяти до десяти завтракал, и тут помещица мимоходом, между прочим, передавала ему привет от невесты, всё ещё лежавшей в постели. И что тут такого? Куда ей торопиться? Вот она и лежит. Часов в двенадцать он шёл обычно к невесте; та обычно, действительно, лежала в постели.
А если он замечал помещице:
«Как это человек может лежать полдня в постели?» - Она на это сладким голосом отвечала:
«Ребёнок ещё... Ничего...»
В три часа Роземблюм приходил обедать, но и тогда возле него не было невесты, чтобы с ней вместе есть – невеста сперва одевалась и мылась часа два. Сразу после того Любовичева давала ей чего-нибудь сладкого, чтобы не было аппетита обедать, и устало заявляла:
«Я бы прилегла у тебя в спальне. Полежи со мной, поговорим немного. Так приятно поговорить...»
А ближе к трём часам помещица шла проверить, пришёл ли уже Розенблюм обедать, оставив слабую, наивную девушку в спальне. На его вопрос:
«Где невеста?» - следовал тихий, мягкий ответ:
«Она ещё лежит на диване». Розенблюм начал ненавидеть девушку, настолько склонную к лени. Его щёки краснели от гнева.
«Ну, и что? – мягко и сладко вступалась помещица, - юное дитя... неважно...»
Розенблюм, так любивший работать, действовать, никак не мог с этим согласиться, и постепенно изменил своё отношение к невесте. Стал от неё отдаляться, ещё сильнее отдавшись работе.
Милая, наивная невеста заметила перемену и жаловалась на неё помещице. Помещица же говорила, что Розенблюм – человек труда и вообще – далёк от любви и семейного счастья.
"Для него, - говорила, надув губы помещица, - есть только работа, работа и работа... Он сам вывозит из конюшни навоз; он также страшно скуп; если ты видишь в нём какую-то щедрость, то это всё моя забота; я не даю ему скупиться, что ему милее всего на свете.
Бедняжка-невеста, ничего не понимая, на это ответила:
«Ничего, после свадьбы он себя поведёт иначе. Я не дам ему так много работать. Я ещё перед свадьбой с ним об этом поговорю».
Помещица возразила специально холодным тоном:
«Разве что-то поможет? Безнадёжный случай...»
Так действовала помещица в соответствии со своим планом, напоминавшим интриги из какой-то мелодрамы.
А Розенблюм теперь с ней и советовался – не отказаться ли ему от сватовства? К девушке он охладел. Сам он не мог ни на что решиться, но она, умная женщина, его отговаривала, якобы держа сторону невесты:
«Невеста ещё станет у нас человеком, - внушала она ему фальшиво и хитро. – Конечно, она шлимазлница, лентяйка и сонливица. Постель ей всего дороже. Но это – только до свадьбы. С другой стороны – зачем тебе прекрасная хозяйка? У вас будут горничные и слуги, и всё будут держать в порядке».
«Нет, и при горничной надо быть хозяйкой».
Понятно, что из слов помещицы он хорошо понял, что это для него – никакая не невеста, как бы она его при этом ни уговаривала. Её уговоры были хуже иных отговоров.
И он в первый раз обратился за советом к отцу, чего он прежде никогда не делал.
Отец ему убедительно доказал, что помещица не в силах и не должна быть в силах выдержать, допустить, чтобы он женился.
«Это – очень просто, мой сын. Ты – всё, что у неё есть. Сама по себе она ещё не очень стара. Но ты приведёшь в дом – в её дом – молодую, красивую женщину. Она лопнет – должна лопнуть! Она говорит о свадьбе – но не всерьёз. Это – только такой маневр, мой сын. Не знаю, сможешь ли ты вообще жениться, пока ты - у Любовичевой в доме.
Свободное копирование
