21 января (95)
Впечатление от речи государя повидимому очень единодушно и крайне неблагоприятно. Ликуют лишь самые крайние неключимые дворяне, в роде нашего Инсарского, носящего в просторечии название Инсарский-лошадь и говорившего в земском собрании своего уезда: "Я -- обскурант и горжусь этим". Говорят, выражали удовольствие на бирже -- крупные тузы торгового мира, в роде Башкировых. Эти, конечно, и теперь за деньги имеют к своим услугам и губернаторов, и кого угодно. За то все земство, в лице даже самых умеренных и консервативных элементов, все среднее российское состояние -- не только огорчены, но и скандализованы до крайней степени. Все, кто питал самые "законные" упования на то, что молодой государь захочет ограничить произвол администрации, что он не прочь услышать не один голос бюрократии, но и земли, -- хотя-бы только слышать, без всяких дальнейших обязательств и ограничений своей власти, -- все видят, что эти скромные ожидания названы, бессмысленными, и все поняли, что действительно, как говорят "Моск. Ведомости", -- "период шатания окончился". Молодой царь явно для всей России -- опять оказался в руках чиновничьей и дворянской олигархии. Интересно, что при этом ликуют в России только крайние партии. Даже среднее чиновничество высказывает откровенное неудовольствие, -- и только крепостники да еще люди, сохранившие надежды на возможность революционных действий, -- выражают свое удовольствие -- с противуположных точек зрения. Если-бы каким ниб. усовершенствованным микрофоном собрать все отзывы, которыми "частная" Россия откликнулась на речь 17 января, -- боже мой, сколько материала для обвинений по ст. об оскорблении величества. И кто только внушил молодому царю, начавшему со снятия полиции в Петербурге -- закончить этой удивительной речью, оскорбившей всю сознательную и умеренную Россию.
И подумать только, что все это произошло из-за скромной просьбы о праве -- просить! И ничего более!
Теперь все упования, устремлявшиеся к загадочной еще фигуре молодого царя со всех концов России -- сразу увяли, точно преждевременно распустившиеся весенние лепестки под дыханием холодного ветра. На месте российской весны, -- опять российская осень, унылая и неприглядная. Там, где, казалось, зацветает и распускается что-то новое, -- стоит по прежнему -- сухая бюрократическая палка и старые пугала машут на ветру руками.
А самые упования -- направляются теперь совсем в другую сторону. Вчера по городу говорили, что земские депутации раз'ехались почти все, не дожидаясь 22-го,-- церемонии целования руки. В этом хотят видеть ответ земства на незаслуженное оскорбление. Разумеется,-- это сомнительно. Характерно, однако, что вместо фантастических басен о царской мудрости и доблести, -- российские упования создают теперь слухи о "доблести гражданской" и о просыпающемся чувстве собственного достоинства. Это не только характерно, но пожалуй и утешительно: если еще не действительность, то хоть воображение русского общества направилось на верную дорогу.
Свободное копирование
