Я жил в Палерояле, на Пушкинской,-- и ближайшим пунктом, где можно было почерпать известия,-- был для меня угол Невского и Владимирской. В начале 7-го -- я проезжал с Бассейной и остановил на этом углу своего извозчика. На стене висели три листка, последний был о том, что государь причастился "в полном сознании". (Эта фраза повторялась и в предыдущих бюллетенях). Между тем, уже подходя к углу,-- я слышал переходившую из уст в уста фразу -- "умер", "скончался в 2 часа". Подойдя к бюллетеням, что,-- сказать к стати,-- было все таки нетрудно, так как толпа была совсем невелика,-- я прочитал последний и обратился к ближайшему соседу.
-- Как же, говорят, что умер. Здесь нет известия о смерти.
Мой сосед посмотрел на меня особенным, слегка недоумевающим и отчасти загадочным взглядом... и не ответил. Очевидно, он полагал, что с такими словами, как "царь" и "умер" следует обращаться осторожно,-- и только переводил взгляд с меня на листы бюллетеней -- не вполне ясно освещенные желтым светом ближайшего фонаря и отблеском дальнего электричества. Но в это время -- проходивший мимо студент ответил на мой вопрос:
-- Умер, в 2 ч. 15 минут. Телеграмма сейчас вывешена около думы.
Я сел опять на своего извозчика и сообщил ему известие. Он ничего не ответил и хлестнул лошадь. Мне кажется, что в его молчании была та же сдержанность, как и в молчании описанного выше соседа, как и во всей этой куче людей, толпившихся на углу, перед белыми листами, с короткими строчками. "Умер"! А как это неправда? Ведь вот на этих листах еще нет этого. Как-бы с этакими словами не быть в ответе.
Однако, оглянувшись, я заметил, что Невский шевелится быстрее и люднее обыкновенного. По панелям шуршали и стучали пешеходы, и колеса катились как будто торопливее, и даже в звонке конно-железнодорожного вагона мне почудилось особенное выражение. Оно и понятно: над Невским уже пронеслась фраза: "Царь умер",-- и я сам воспринимал все звуки людной улицы через эту призму: "Царь умер,-- что-то будет".
Через 15 минут я был на Кабинетской у Н. К. Михайловского. Он тотчас-же послал своего сына в типографию "Правит. Вестника". Это у Чернышева моста, в переулке, ведущем от площади к рынку. Я был там накануне. Повидимому, принимались экстренные меры, чтобы шире распространять известия о болезни царя. Когда я накануне проходил по площади, то всюду,-- на фонарях, на стенах, на решетках сквера висели листки с телеграммами. Гимназисты 6-й (кажется) гимназии выходили с уроков, и я видел, как мальчишки, шаля, срывали листки и уносили с собой. Повидимому, против этого никто не имел ничего, потому что немало листков были приклеены только за край к решетке. Мальчишки разносили бюллетени по домам, и Петербург узнавал о близком событии.
Мальчик, посланный за телеграммой,-- вернулся ни с чем. Телеграммы еще не были готовы и ему сказали приходить через час.
Мы поехали с Н. К. на Бассейную. Могло быть около 6 3/4 -- 7 часов. На углу уже висела последняя телеграмма дня, кончавшаяся словами: "тихо в Бозе почил". Около нее, точно водоворот людского потока -- завивалась толпа. Прохожие, проталкивались, читали и шли дальше. Здесь опять была та же молчаливая, серьезная сдержанность, как и прежде. Газеты писали о рыданиях и молитвах. Может быть это где-нибудь было,-- но я не видал ни крестных знамений, ни плачущих. Только топот шагов, гул колес и вообще грохот уличной жизни, казалось еще увеличился.
Я хотел опять садиться на извозчика, когда заметил на панели (на Владимирской) кучку погуще, среди которой происходило движение и давка. Это оказался газетчик, продававший какие-то большие плакаты, в формате полулиста газеты. Это во всяком случае было интересно, и я протеснился к нему. Но в эту самую минуту, он прижал свой портфель под мышкой, протянул руки, как человек, кидающийся в воду,-- и раздвинув кучку людей, его окружавших,-- отбежал несколько шагов на улицу. В руках у него, когда я подошел опять, был изорванный лист, который он, вероятно для счета, сунул за пазуху. Я дал ему гривенник и получил, как и другие -- лист, на котором вверху было написано крупными буквами:
"П Л А Ч Ь Р О С С И Я!"
Это оказалась наглая афера "Петербургской Газеты". За 10 коп. продавалась, в сущности, та самая телеграмма в одну строчку, которую публика могла прочитать даром на углу улицы. Остальное -- представляло просто газетное красноречие в пошловатом псевдо-патриотическом стиле и притом, несомненно, заготовленное ранее смерти государя. Еще 1/2 часа назад -- самая телеграмма не была готова в "Правит. Вестнике" в достаточном количестве для раздачи публике. Между тем, плакат "Петерб. Газеты" заключал в себе две длинных статьи, напечатанных убористым шрифтом. Первая -- нечто в роде акафиста, вторая -- в роде фельетона, в 168 газетных строк! Очевидно, написать, набрать и напечатать все это в каких-нибудь 1 1/2 -- 2 часа не было никакой возможности. Однако, публика ждала новых известий и в первые минуты брала этот плач "Петербургской Газеты" -- с бою.
Вскоре после этого та-же "патриотическая" газета постигнута карой: перед похоронами царя поезд, в котором ехали из Ливадии один из вел. князей и Победоносцев {Конст. Петр. Победоносцев, (1827--1907), в то время обер-прокурор Синода, один из главных столпов реакции.} -- налетел на другой, перекрестный, около Москвы. "Петерб. Газета" тотчас-же выпустила "прибавление" и разносчики, бегая по улицам, кричали: "крушение царского поезда, новость, новость, крушение царского поезда!". Торговали лучше, чем "плачем",-- но зато была воспрещена розничная продажа, что после "плача" не угрожало {Весь последний абзац,-- позднейшая приписка В. Г. на полях дневника.}.
Когда я вышел с развернутым листом из середины этой кучки,-- ко мне подбежал какой-то прилично одетый молодой человек:
-- Что, действительно умер? Ах ты боже мой!
Он отвернул лист, прочитал телеграмму и отошел, повторяя, повидимому, взволнованным голосом: -- Ах, батюшка,-- боже ты мой! Это было самое экспансивное выражение чувства, которое я лично видел в эти дни. Думаю и даже уверен, что были кое-где и более сильные проявления,-- однако несомненно также, что, в общем, Невский не только не представлял той картины волнения и рыданий, о которых повествовали привыкшие к лубочно-патриотической мазне газеты,-- но, наоборот, держался удивительно спокойно для такой драматической минуты. В усилившемся движении было гораздо больше оживления и любопытства, чем каких-бы то ни было других ощущений.
-- Слышал, брат,-- царь помер,-- сказал я, усаживаясь на извозчика. Я нарочно посмотрел ему в лицо и очень удивился: парень повернулся в пол-оборота и почему-то осклабился.
-- Смотрите, -- смеется,-- сказал я, тоже невольно улыбаясь,-- Михайловскому. Тому это тоже показалось совсем неожиданно. А в это время,-- извозчик тихо прорезал толпу пешеходов, проходивших по панели через Владимирскую. Я оглянулся на эту толпу и опять первое лицо, встретившееся со мной глазами,-- было освещенное светом фонарей лицо молодой дамы. Она тоже весело смеялась и зачем-то кивнула мне головой; может быть, я этим обязан был следам улыбки, оставшейся на моем лице от эпизода с извозчиком. Повидимому, дама, очень хорошенькая и весьма приличная,-- полагала, что мы встретились не только взглядами, но и настроениями в эту минуту...
Часа 1 1/2 или 2 мы провели в толках о журнале у О. Н. Поповой {Ольга Ник. Попова, в то время издательница "Русск. Богатства".}. Кончив эти дела несколько скорее, чем это было-бы в другой день,-- мы собрались опять на Невский. Хозяйка была нездорова, но не усидела дома. Напрасно мы убеждали ее, что ничего особенного она не увидит и что не стоит рисковать простудой. Она настаивала на своем.
-- Не может быть! Слышите, какой гул на нашей улице.
Я прислушался. За двойными рамами довольно роскошной квартиры -- действительно стоял гул, опять показавшийся мне каким-то несовсем обычным и как будто многозначительным. Однако, когда мы вышли из под'езда, оказалось, что Моховая улица имеет самый ординарный вид. Прокатилась с грохотом карета, продребезжали несколько ванек, по направлению к Невскому и от Невского -- и ничего больше. Очевидно, мы опять сделались жертвой личного настроения, наполнявшего воздух отголосками фразы: "царь умер".
Мы доехали на угол Литейной и Невского и оттуда прошли пешком почти до Казанского собора. Невский -- представлял уже обычное зрелище. Было часов 10. Около бюллетеней уже не было густых кучек;--только одинокие пешеходы, еще не видевшие известия собственными глазами, подбегали, прочитывали и удалялись. Аничков дворец стоял пустынный, темный и молчаливый. В нем светились лишь подвальные окна и вверху единственно освещенное окно погасло при нас. Ворота были заперты. Мы разыскивали глазами траурный штандарт, о котором говорили в публике, но на небе сгустились уже туманные облака. Погода начинала изменяться. Вместо морозной синевы -- в вышине навис сырой сумрак и на крыше молчаливого и угрюмого здания не было видно ничего. Впрочем -- и на следующий день -- никакого штандарта не было.
Свободное копирование
