Дневник (1893-1894) - 110

15 сентября

Никогда,-- говорит Маколей,-- не бывало такого религиозного преследования, при котором не утверждали бы, основательно или неосновательно,-- что из учения преследуемой стороны проистекает самым очевидным образом -- какое-нибудь гнусное преступление. Мы могли бы сказать, что кесари не преследовали христиан, что они только наказывали людей, обвиненных справедливо или несправедливо в сожжении Рима и в совершении самых гнусных мерзостей на своих тайных сходбищах, и что в отказе бросать ладон на алтарь Юпитера заключалось не самое преступление, а только доказательство преступления. Мы могли бы сказать, что и резня Варфоломеевской ночи имела целью -- истребить не секту, а политическую партию..."

"Восстание Уайтта давало столь же основательные поводы Марии жечь протестантов,-- как заговоры против Елизаветы -- вешать папистов и вырывать у них внутренности". Маколей, Ист. Англ. констит., т. 1 стр. 119.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КАЗАНСКОЙ ЦЕНЗУРЕ

Цензура в Казани -- особенно благоприятна. Разумеется -- сравнительно. Там есть отдельный цензор, профессор кажется полицейского права, Осипов. Отдельный -- значит не чиновник губернатора. Это огромная выгода. Цензор-чиновник смотрит на все статьи с точки зрения губернаторской канцелярии, которой нужно, чтобы все было благополучно. Отдельный цензор не всегда в такой мере входит в эти соображения, тем более, что служит по другому ведомству. Относительно университета, разумеется,-- тут уж не пройдет ничего. А из остальных сфер местной жизни -- кое-что проходит изредка. Цензор больше предается соображениям "общей политики".

На этот счет -- у почтенного казанского цензора есть свои специфические т. сказать пунктики, всегда основанные на каком нибудь циркуляре. Циркуляров -- бездна, упомнить, а тем более исполнить все невозможно. Из всей этой массы в памяти торчат какие-то верхушки и у цензора полосами то или другое слово попадает в немилость.

В первой половине 80-х годов "общая цензура" обращала внимание цензоров на то обстоятельство, что российская печать часто злоупотребляет словом народ. В этом усматривалась весьма тонко некая высшая опасность. Предлагается...

И вот, для безопасности, слово "народ" исчезает в обиходе казанской прессы. Исчезает не только русский, но и все иностранные народы, а вместо этого собирательного является число множественное: люди. Русские люди,-- это еще сходит. Но вот передовые статьи, иностранная политика и даже речи парламентских ораторов Европы -- окрашиваются этой особенностью казанского стиля. "Французские люди ясно выразили свою преданность республике". "Немецкие люди, так еще недавно раздробленные на мелкие народности..." (народность -- можно, хотя и сомнительно)... И т. д. и т. д.

Затем лев -- не мог называться царем зверей,-- и носил титул короля зверей. В статьях, где говорилось о растительном царстве и царстве животных,-- неизменно появлялся цензорский значок "L", что значило "заменить слово". Часто заменить оказывалось невозможным, тогда фактический редактор (А. А. Др. {Ал. Ал-евич Дробышевский.}) оставлял знаки без внимания. Осипов потребовал, чтобы его лист присылался перед выпуском газеты для сводки. Тогда Дробышевский исправил всюду: "животное королевство" и "растительное королевство". А фраза: "в собрании царила тишина" получила новое выражение: "тишина королевствовала в собрании". Цензор -- подумал,-- и зачеркнул эти поправки. Глагол царить и животное царство -- были отвоеваны для казанской прессы.

В голодный год казанский губернатор потребовал решительно, чтобы слово голод было изгнано из употребления, так как в казанской губ. люди умирали от "недорода хлебов". Проф. Дохман отдал в "Казанские Вести" статью, под заглавием: "Физиологические последствия голода". Он был очень удивлен на следующий день, увидя свою статью, озаглавленную на новый лад: "Физиологические последствия недорода хлебов"!

Однажды добрый мой знакомый Ангел Ив. Богданович написал очень остроумное письмо из Нижнего о земском собрании, в котором шла речь об удалении публики. В этом собрании, некто г. Лик, до тех пор не произносивший ни единого слова,-- проявил в первый раз способность речи. Он встал и сказал только:

-- И я согласен (т. е. на удаление публики).

"Был грустен лик его печальный"-- прибавил автор, играя словами (Лик и лик). No пришел из цензуры испещренный знаками "L". Требовалось всюду заменить нецензурную фамилию.

Редактор звонит в телефон. Динь, динь, динь.

-- Николай Осипович {В действительности цензора звали Адольф Михайлович.} -- зачем вы изгоняете фамилию Лика?

-- Лики бывают у икон...

-- Чем же прикажете заменить эту фамилию? Образиной что-ли?

У телефона глубокомысленное молчание.

-- Итак,-- г-н Образина...

-- Да неужели это его действительная фамилия?

-- Что делать. Ведь фамилии в старину давались без цензуры.

-- Ну,-- оставьте так.

И печальный Лик появился в печати... В другой раз прислана рецензия книжки. Некто Байкальский, философ-виноторговец,-- примирял науку с религией в истории мироздания. Здесь было много добрых намерений и немало цитат из Дарвина и Катрфажа, не говоря о Гумбольдте... Это не мешало автору -- кита считать величайшей из рыб и т. д. Рецензент очень зло смеялся над этой обывательской попыткой, а редакция боялась за статью: намерения у автора "мироздания" весьма "благие", а в провинции известно, что авторы с такими благими намерениями очень склонны писать доносы на рецензентов. Тут и безверие и неблагонадежность -- и многое другое идет нередко в ход. Редакция не боялась за себя, но очень боялась, что цензор поопасается неприятностей. В виду этого, была употреблена невинная хитрость: к рецензии прибавили, собственно для цензора, примечание петитом, гласившее, что автор умер 2 года назад, и что книга издана наследниками. Этим разумеется хотели только внушить цензору, что покойник жаловаться не станет. После-же пропуска статьи предполагалось примечание разобрать.

Увы! -- статья вернулась все таки с жестокими из'янами.

-- Можно-ли так отзываться о мертвом,-- сказал Осипов на другой день при встрече с редактором.

Ад. М. Осипов человек все таки добродушный. Он не скрывает, что свирепствует лишь страха ради иудейска -- и сам собирает курьезы из истории цензуры. Коллекция вероятно будет любопытная.

В голодный год статистик Зверев {Д. И. Зверев, один из нижегородских земских статистиков, впоследствии заведующий статистикой в Барнауле.} об'езжал уезды в группе И. П. Кутлубицкого {И. П. Кутлубицкий, член губернского присутствия.}. Эта поездка послужила впоследствии поводом для громкого "Лукояновского инцидента". Данные, собранные умелой рукой, были, однако, так мрачны, что ни Кутлубицкий, ни губернатор не думали их оглашать, и в Комиссии были доложены лишь наименее резкие факты. Тогда Зверев, как человек искренний и прямой,-- увидя это замачивание,-- отдал свои данные А. М. Пл[отникову] {Плотников не A. M., a Мих. Ал., нижегородский статистик, журналист. См. о нем заметку-некролог В. Г. Короленко, "Русск. Бог." 1903 г., No11.}, который и составил из них ряд статей. Первая из них и появилась в "Волжском Вестнике", а остальные Осипов, на основании циркуляра, послал на просмотр Баранову.

Кутлубицкий и губернатор встревожились и последний тотчас-же послал в Казань Осипову письмо, в котором очень любезно благодарит за точное исполнение циркуляра, сожалеет, что первая статья была напечатана ранее и заявляет категорически, что все это сплошная злонамеренная и тенденциозная ложь.

Осипов тотчас-же прекратил дальнейшее печатание статей.

Между тем, обиженные и мягким докладом лукояновцы подняли фронду и сами напали на Кутлубицкого и на губернатора. Вмешался Мещерский, закипела война, и тогда оба увидели, что сделали промах. Их нерешительные нападки только раздразнили врага, но не устрашили его. Тогда Кутлубицкий вновь обратился к Звереву, составали дополнительный доклад -- и вскоре в редакцию того-же "Волжского Вестника" официально прислан был печатный доклад Кутлубицкого в губ. продовольственную комиссию, и в официальном протоколе, скрепленном подписью ген. Баранова -- Осипов прочитал все то, что так недавно называлось гнусною и злонамеренною ложью. Осипов положил все относящиеся сюда документы в свою коллекцию и, хлопая по ней рукой, говорил А. И. Писареву {А. И. Иванчину-Писареву.}, в то время состоявшему секретарем редакции "Волжского Вестника":

-- Сохраню... Замечательный эпизод к истории казанской цензуры. За-а-меча-тельный эпизод!

Наконец,-- в лице того-же Осипова повторился известный анекдот о цензоре, который в какой-то трагедии заставил турок клясться именем Бога и Магомета лжепророка его! В "Казанские Вести" попала статья о взятии Саратова пугачовцами. Мятежники кричали:

-- Жив наш батюшка, Петр Федорович!

Цензор переделал. По его мнению, казаки должны были кричать (может быть тоже по циркуляру):

-- Жив наш батюшка, самозванец!

Впрочем, редактор совершил тяжкое преступление: он не исполнил эту цензорскую поправку и самозванец остался Петром Федоровичем в устах его приверженцев. Будь цензор менее добродушен, из за этого могла бы выйти большая неприятность.

Скажут, что едва ли могло что-нибудь выйти из-за такой нелепости. Суд мог выйти во всяком случае: редактора "Волжского Вестника" судили за такое-же преступление. В то время, вместо добродушного Осипова, газету цензуровал профессор-же Нагуевский, человек заносчивый надменный и ненавистник прессы. Эти высокомерные ненавистники прессы -- народ весьма нелогичный. Они должны хорошо знать, почему печать в провинции находится в руках всякой дряни. А между тем при всякой попытке порядочного и независимого человека взять в свои руки газету,-- они первые кричат караул. И после с презрительной гримасой говорят:

-- Прес-са! Хороша, нечего сказать, пресса!

В 70-х годах, Гациский, Агафонов, Лаврский и Пономарев основали "Камско-Волжское Слово". Это были люди вполне порядочные и настоящие писатели. Вскоре цензура газеты была перенесена из Казани в Москву. Итак газета могла сообщать "новости" 2 недели спустя. Агафонов поехал ходатайствовать о снятии этого стеснения. Горячо и убедительно он излагал перед Лонгиновым все неудобства такого порядка. Лонгинов иронически слушал и наконец сказал:

-- Неужели вы думаете, что для нас это новость...

Агафонову оставалось только поклониться. Газета порядочных людей закрылась. Теперь Феоктистов говорит Протопопову по поводу нашей попытки:

-- Эти газеты всё плодятся, а министр не хочет.

В словах эти газеты звучит глубокое презрение.

И действительно: невежество Жукова, шантаж Милова, пошлые и своекорыстные процессы Гисси и Ильяшенко {Гисси и Ильяшенко -- издатели двух конкурирующих казанских газет: "Волжск. Вестника" и "Казанского Телеграфа".}, унизительные хитрости Зеленского, известного своими скандалами в Астраханском клубе и громкой историей о "приостановке" им самим своей собственной газеты, под видом административной репрессии (чтобы выжить законтрактованных сотрудников и не платить неустойки), все это факты, говорящие против этих газет. Но кто-же старается, чтобы газеты попадали и оставались только в таких руках, кто старательно ограждает эту продажную и невежественную ораву от конкуренции независимого и разумного печатного слова?

Итак, г. Нагуевский, вступив в отправление своих обязанностей, тотчас-же счел необходимым наложить ряд стеснений. Он назначил определенные часы для присылки газеты, потребовал, чтобы ее доставляли всю сразу и т. д. Добродушного Осипова можно было всегда найти в им самим назначенном месте,-- будь это в портерной или в трактире, или в Черно-островском ресторане. Нагуевский требовал газету к известному часу -- и потом уходил. А известно, что такое газета, особенно подцензурная. Сверстанная,-- она немыслима до цензуры, потому что выкидки перевертывают ее всю.

Затем, однажды этот господин выкинул "официальное" известие об удалении с должности казанского полицеймейстера Панфилова. Панфилов прославился возмутительным "освидетельствованием" девушки, по весьма неосновательному доносу отвергнутого любовника. За это-то его удалили от должности, а г. Нагуевский воспретил сообщение голого факта в газетной хронике,-- факта, который и без того должен быть для всех очевиден. Не может-же город не узнать, что у него новый полицеймейстер.

Редактор Рейнгардт {Н. В. Рейнгардт, ред.-издатель "Волжск. Вестника", после Гисси.}, считая это явным недоразумением (и притом, кажется, основываясь на том, что перепечатка взята из "Правит. Вестника") -- тиснул все таки земетку, рассчитывая, вероятно, что Нагуевский не решится подымать дело по столь нелепому поводу. Ведь это значит выставлять себя на смех в такой же степени, как если-бы Осипов потащил редакцию в суд за своего "батюшку самозванца".

Но г. Нагуевский -- человек другого закала. Суд состоялся. Г-на Нагуевского, разумеется, спросили, чем он руководствовался, запрещая известие, столь явно цензурное. Суду тоже казалось, что цензор обязан иметь какие-нибудь основания, и что нельзя судить редактора за неисполнение требования, явно ни с чем несообразного.

Г. Нагуевский вывел суд из этого заблуждения. Он доказал ссылкой на статью цензурного устава, что эти газеты отданы целиком на его милость и немилость, а он, г. Нагуевский, отнюдь не обязан считаться с здравым смыслом. Он может по своему внутреннему убеждению, без об'яснения причин запретить любую перепечатку, хотя-бы из "Правительственного Вестника", и никому в этом давать отчет не обязан.

Sic volo,-- sit pro ratione voluntas {Так я хочу,-- пусть моя воля служит вместо разумного основания.}.

К счастью, г. Нагуевский "царил" или "королевствовал" недолго, и теперь опять добродушный Осипов читает газеты по клочкам на Черном озере. И если "Волжский Вестник" окончательно испошлился под редакцией самодурного Рейнгардта, не умеющего различить своей "либеральной" газеты от столбцов "Гражданина", а "Казанский Телеграф" не внушает читателю доверия в руках заведомо-беззастенчивого афериста Ильяшенка,-- если таким образом казанская пресса теперь пала ниже даже среднего провинциального уровня,-- то вина не Осипова, а самих редакций...

Итак, хоть на этот раз "внешние условия" не при чем и эти газеты пали по вине условий внутренних. Так, но -- следует вспомнить преждевременную гибель газеты Агафонова и Гациского, которая без внешних условий могла бы доныне занимать свое место. Это во первых. А во вторых, -- попробуйте дать Казани третью газету, более порядочную. Вам тотчас же ответят, что там есть уже 2 газеты, что этого слишком много и что...

-- Эти газеты плодятся и плодятся, а министр не хочет!