Дневник (1893-1894) - 106

Сентябрь 1894

В июне мы получили решительный и окончательный отказ в наших газетных предприятиях. С. Д. Протопопов получил ответ -- официальный -- без об'яснения причин и оффициозный -- что главная помеха -- Короленко, а так как очевидно, что в данной комбинации -- Короленко является единственным фактическим журналистом, "направление которого, вдобавок, не одобряется правительством", то и Протопопов и Горинов, которых мы выставляли в качестве кандидатов в редакторы,-- тоже не утверждены -- и наша комбинация рушилась.

Кому и чему мы этим обязаны,-- сказать очень трудно. В этих делах немаловажную роль играет отзыв губернатора. Когда мы решили "дерзать" в нашей затее, я отправился к Баранову, который уже несколько времени перед тем все приглашал меня зайти к себе. Сообщив о своем намерении, я прибавил, что отнюдь не считаю себя в праве рассчитывать на его содействие этому моему личному делу и сообщаю ему только к сведению, так как ему придется давать отзыв.

-- Почему же это?

-- Да просто не вижу оснований к такой просьбе с моей и к такой помощи с его стороны.

-- Это меня очень оскорбляет. Основания есть...

И затем очень любезно его пр-во привел разные лестные для меня основания общего характера. "Если талантливый человек берется за это дело,-- край может только выиграть" и т. д. Наконец... если люди, подобные мне, прилагают свои силы здесь и притом в подцензурной газете, то это лучше, чем -- если бы они оказались вынужденными печататься за-границей...

Я поклонился и -- вздохнул в глубине души. Итак -- содействие будет, но каково будет это содействие. В конце концов оказалось, что канцелярия губернатора освободила себя от письменного отзыва, ибо его пр-во взял на себя труд передать лично наши бумаги и -- конфиденциально, на словах, свой отзыв.

Впрочем, тотчас-же вслед за обещанием содействия его пр-во удержал меня на одну минуту и стал беседовать о том, что в "Русской Жизни", что ни день, являются корреспонденции с нападками "на нас". Было действительно несколько корреспонденций о переселенцах,-- совершенно, впрочем, правдивых, писанных и подписанных Н. Р. (Ник. В. Романов). Правитель-дел. Н. И. Харлампович, предложил мне довольно бесцеремонный вопрос: знаю-ли я корреспондента. Это показало мне довольно ясно, чего ждут от меня за "содействие" и за услуги. Я почувствовал, как кровь прилила мне к лицу и, чтобы покончить раз навсегда с подобными вопросами и поставить дело ребром, ответил:

-- Я, конечно, знаю корреспондента, однако, если он не подписал своей фамилии, то не затем наверное, чтобы я раскрывал его аноним. Я всегда готов указать свои собственные корреспонденции и чтобы их не приписывали розыскиваемому корреспонденту -- скажу, что мною написаны в "Русской Жизни" три заметки, в том числе одна от редакции "о расходовании городских сумм" {"Расходование городских сумм" --  "Руск. Жизнь", 1894 г. No 82.}. Скрывать этого не имею оснований, тем более, что в ней его пр-во легко заметит отголоски наших многочисленных разговоров на ту же тему в голодный год.

Оба насторожились. Заметка (No от 27 марта 1894) была довольно язвительная, подчеркивала очень резко одно из противуречий Баранова и била по чувствительному месту, касаясь холерных расходов 1892 года (516 тысяч!).

-- Вот все,-- сказал я,-- что же касается до чужих корреспонденций, то, разумеется, я никоим образом не могу сообщать имена авторов.

-- Да это, конечно, и не нужно, зачем вам, Ник. Ив. имена,-- подхватил H. M. Баранов, и мы расстались.

Многие предсказывали уже по этому нашу неудачу. "Это очень неполитично". Может быть и так, но я считаю это совершенно целесообразным. Я не хотел играть в жмурки ни с Барановым, ни с Управлением по делам печати. Последнее должно было знать, что я буду действующим лицом в газете, первый -- что газета, в пределах цензуры -- сохранит свою самостоятельность и что на "услуги" ее ни в какой мере расчитывать нельзя. Я хотел показать, что я, автор неприятных часто разоблачений,-- останусь таковым и впредь. Цензура может обуздывать газету и вычеркивать многое,-- но не в их власти и не входит в мои намерения -- союз с ними и "содействие" в личной политике его пр-ва.

Сказать наверное, что отказ зависел от Баранова -- нельзя. Около этого же времени первая книга моих "Очерков и рассказов" попала в index librorum prohibitorum {Указатель запрещенных книг.} и из'ята из публичных библиотек -- после семи лет беспрепятственного распространения (разошлось около 17 тысяч, в шести изданиях). Значит, наше ходатайство попало в какую-то неблагоприятную для меня полосу. Но все-же есть немало странного и в обращении H. M. Баранова. После его приезда из Петербурга,-- я пошел к нему с В. А. Гориновым, так как он выразил желание видеть нас обоих (через Г. Р. Килевейна). Тут он сообщил мне, что "оба ведомства согласились признать меня редактором", хотя это и стоило ему большого труда. Потом, провожая меня, в корридоре прибавил к этому, что он очень удивился, заметив, что цензура менее благоприятно отнеслась к этому, чем "жандармы", хотел сказать еще что-то, но не сказал. Вообще я вышел под впечатлением довольно плохим. А в это время С. Д. Протопопов уже получил отказ. Оставалось только получить его на бумаге (это нужно было для расторжения договора с Миловым, прежним издателем газеты). Характерно, что Феоктистов {Феоктистов, нач. Главн. Управл. по делам печати.}, довольно грубо об'являя С. Д. об отказе, прибавил:

-- Министр не хочет. Эти газеты все плодятся, все плодятся, а министр этого не хочет.

С. Д. заметил, что газета не новая, а только переходит в другие руки.

-- Все равно, министр не хочет.

Этим дело кончилось. Сущность эпизода состоит в том, что полуграмотному Жукову, не кончившему прогимназии, и Милову, не имеющему никакого образовательного ценза -- можно издавать газеты. Один пишет глупейшие статьи об "утопии недвижимости в банках". Другой об'являет, что "под знаменем рекламы и об'явления" выступит на литературном поприще. Оба весьма откровенно торгуют и не скрывают, что "взгляды" и то или другое "направление" в общественно-литературной деятельности -- для них ничто. И это-то дает шансы нынешним монополистам печатного слова в провинции!

Специфическое последствие нашей неудачи. Жуков, очевидно, пережил весьма неприятные минуты в ожидании конкуренции -- и не может простить мне этого своего страха. В No "Вечернего Листка" он разразился наглой и глупой статьей, из которой видно одно,-- что "неудача г. Короленко" его очень радует. В другом No этот же публицист, еще недавно потрясавший мои руки и просивший статей,-- намекает на то, что я желал "торговать" газетой!! И т. д., и т. д.

"Листок", который мы покупали, остался у Милова. Этот господин занимался откровенным шантажем. Сначала ругал разные заведения на ярмарке, потом, когда ему заказали об'явления,-- рекламировал их самым беззастенчивым образом. На замечание одного из сотрудников по этому поводу, он ответил:

-- Мои убеждения не позволяют мне сообщать неблагоприятные сведения о людях, которые доставляют доход газете.

Потом газету купили у него пароходчики: Волков, Лельков (биржевой маклер), Полляк и Торсуев. Эта компания заключила с Миловым письменное условие, по которому он должен был оставаться редактором в течение года за 1200 рублей. Это была обычная попытка фиктивного редакторства. Написанное условие состояло в том, что Милов,-- как он это предлагал и мне,-- обязывался не вмешиваться ни во что, давая имя редактора, до утверждения другого. Я, разумеется, на это не согласился. Волков согласился и Милов его надул. Он наотрез отказался передать редакцию Шмидту {О. Е. Шмидт, позднее заведующий статистическим бюро нижегородского земства.},статистику, приглашенному Волковым, и вообще теперь всюду заявляет, что он остается редактором в течение года. Он прибавляет к этому, что Баранов обещал ему помешать утверждению других редакторов, так как все эти попытки кажутся ему очень подозрительны.

Таким образом, откровенный шантажист водворился весьма крепко и выбить его из позиции очень трудно. И все это делается, пожалуй, во имя обуздания безнравственности прессы. Гг. Миловы -- благонадежны!

Характерная мелочь. Я ехал на извозчике с дочкой на пристань, уже после отказа, о котором нам было заявлено официально. На улице мне попался Милов, только что вышедший от В. А. Горинова. Он остановил меня, и я сошел с извозчика. Вид у почтенного издателя был несколько растерянный и смущенный. Утром он был у губернатора, и тот решительно заявил ему, что "не может быть, чтобы Короленку и Протопопову отказали". Он еще вчера получил запрос об нас и без его отзыва не могло решиться дело. "Что-же они шутят со мной, как с мальчишкой! Присылают запросы, а сами решают дело. Не может быть, пустяки!"

Накануне Милов долго рассматривал у меня со всех сторон официальный ответ главного управления. Кажется, этот руководитель общественного мнения, с "убеждениями", которые заставляют хвалить людей, дающих доход газете,-- готов был допустить, что мы, из каких-то видов подделали подписи Феоктистова и Адакаевского {Адакаевский, секретарь Главы. Управл. по делам печати.}.Я засмеялся и оставил его в жертву его недоумениям.

Теперь H. M. Баранов опять при случае выражает крайнее сожаление, что наше предприятие не удалось.

Да, трудно пробить эту стену торгашей, монополизировавших с высшего благословения печатное слово.

Услуга за услугу. Жуков, фрондировавший и либеральничавший, когда еще была вероятность конкурренции, -- тотчас-же прогнал либеральных сотрудников и затянул другие песни. Теперь он пресмыкается перед всякой силой, помещает "дорогие черты" весьма глупого городского головы, которого ругал недавно, и подслуживается к Баранову.

Личная политика последнего почему-то изменилась в эту ярмарку. Холеру замалчивали, он прямо об'явил, что посадит "в тюрьму" первого доктора, который об'явит о холере, и первые 18 больных были помещены в общую больницу! Холеру называли g-astro-enteritis sicca и старик Венский {А. В. Венский -- главный врач губернской земской больницы.} (герой романов Боборыкина из нижегородской жизни) -- дошел до такого позора, что только карандашем приписывал к этому импровизированному названию "холера". Все это во-первых послужило к сильному распространению болезни, так как никаких мер принято не было. Затем молва преувеличила действительную опасность, и между тем, как даже в 1892 году ярмарка прошла хорошо,-- теперь началась паника и многие разбежались задолго до конца ярмарки. Холерные сдавались при смерти в Казани, Симбирске и ближайших пристанях. В Работках видели больных холерой, которые тянулись из барака к реке, мучимые жаждой, между тем как два сторожа были заняты похоронами умерших. Живя на даче в Лукяновском уезде,-- я узнал такую историю. Сын богатого крестьянина Ермолаева, из села Байкова приехал на ярмарку на время. Утром в 11 часов он попрощался с родственниками и знакомыми, которых просил проводить его в 3 часа. В назначенное время зять приходит в гостиницу. No заперт.

-- Ермолаев уехал?

-- Уехал.

-- Не может быть. Он ждал меня.

Прислуга мнется.

-- Уехал в барак.

Тот в барак. Ермолаев уже умер.

Телеграмма отцу, старик приезжает через сутки. Сын уже похоронен. Старик выхлопотал у губернатора и архиерея разрешение перенести тело из холерной могилы на монастырское кладбище. Ему дают No (кажется 81). Разыскивает могилу, деревянный крест с No, под которым лежит вчера еще живой и полный сил молодой человек. Откапывают: незнакомое лицо. Раскопали соседнюю могилу -- тоже. Старик заплакал и бросил свои попытки.

Такова была эта торопливость, это прятание головы в песок на манер страуса,-- совершенно противуположные уже раз испытанной системе гласности, давшей отличные результаты в первый год.

И местная пресса не ограничилась вынужденным молчанием. "Старый друг" {"Старый друг" -- псевдоним хроникера "Волгаря" Н. И. Коробкина.}трунил над холерой, которую будто-бы выдумали немцы на бирже в Вене. Еще сегодня последний No "Русских Ведомостей" дает официальные цифры холерных. Оказывается, что в Нижегор. губ. с 15 по 28 августа заболело 535, умерло 347 челов. ("Русские Ведомости" No 248, ведомость о ходе холерных и холеро-подобных заболеваний по сведениям, поступившим в медиц. департам. мин. внутр. дел по 3 сент. 1894 года, из Правит. Вестника). Даже по этим сведениям, несомненно уже уменьшенным и прорвавшимся вопреки угрозам и запрещению называть холеру -- холерой,-- даже и по ним Нижегор. губерния занимает 3-е место в России по цифре заболеваний! А между тем в тот-же день (8 сентября), в No 215 "Волгаря" в статье Ярмарочные "итоги" какой-то Эс пишет:

"Нынешняя ярмарка прежде всего должна быть отмечена трусом который нагнали на нее... с венской биржи! В Вене заговорили, что в Нижнем на ярмарке "мрет народ". Ярмарочные купцы поверили и стали собираться домой. В августе 10--12 числа, когда должен быть самый большой с'езд на ярмарку, пароходы и жел. дорога не успевали перевозить пассажиров, бегущих из ярмарки. Пароходы были переполнены, а поезда приходилось отправлять чуть не в двойном составе. Были дни, когда уходили отсюда по два курьерских поезда, один за другим".

И вместо того, чтобы указать настоящую причину паники -- отсутствие всяких мер и отсутствие гласности,-- газета продолжает твердить глупость о венской бирже. И это в то время, когда уже официально признаны сотни смертей в 13 дней! Вот уж поистине лакейское усердие. Да,-- рабами нас делает цензура,-- но эта пресса добровольно лакействует. Как не вспомнить этот бессмертный афоризм Берне. Да, лакей во сто крат хуже невольного раба. Раб молчит,-- лакей добровольно усердствует, когда этого даже и не требуют.