Дневник (1893-1894) - 84

17 ноября

СТРЕЛОК

Звонок. Входит какой-то господин, еще молодой в гороховом летнем пальто, светло-гороховой вязаной шапке, в длинных смазных сапогах, со снегом на каблуках и подошвах.

-- Могу видеть Владимира Григорьевича Короленко?

-- Я Короленко, Владимир Галактионович.

-- Так, извините! Читаешь В. Г. Короленко, думал Владимир Григорьевич. Могу отнять 10 минут?

-- Сделайте одолжение.

Снимает свое летнее пальто и светло гороховую шапку, вытирает ноги и вносит вместе с собой в мой кабинет запах смазных сапогов и какой-то еще затхлости. Мы садимся друг против друга.

-- Студент Минаев.

-- Минаев?-- переспрашиваю я, не дослышавши.

-- Минаев... Слышали обо мне?

Короткий тревожный взгляд исподлобья.

-- Нет, не слыхал.

-- Хочу попросить об одном деле. Видите-ли... Позвольте закурить?

-- Сделайте одолжение. Только я сам не курю и потому папирос не держу.

-- У меня есть.

Идет в переднюю, достает из кармана сверток с табаком и скручивает неловкими короткими пальцами папиросу... Начинает говорить глухо, тихо, точно конспирирует и при этом как будто слегка задыхается.

-- Исключен из Московского университета. Теперь еду в Петербург просить лично министра народного просвещения... Дорогой на пароходе у меня вытащили деньги... Денег, положим, было немного, но все таки мог бы доехать... Позвольте стакан воды.

Приносят воду. Пьет, ставит стакан на стол и говорит:

-- Угнетает меня ужасно, что имею такой какой-то забитый вид... Положительно, можно принять за "стрелка" по профессии.

-- Это что за "стрелок"?

-- Вы разве не знаете?

Я знаю, но мне интересно, откуда он приобрел это слово из тюремно-жульнического жаргона, которое употребляет так просто, без всяких пояснений, и потому я говорю, что слышу в первый раз.

-- Термин такой, в пересыльной слыхал, в Москве.

-- Что же это значит?

Мнется.

-- Человек, который, знаете, придет к тому, к другому, выпрашивает...

-- По какому-нибудь случаю,-- говорю я (а про себя думаю: в роде пропажи денег на пароходе).

-- Да. И так проводит всю жизнь.

-- Скажите,-- спрашиваю я,-- вы здесь в Нижнем давно?

-- Со 2-го октября. Кидаюсь туда-сюда. Обращался к присяжным поверенным, просил как бывший студент бывших студентов. Ничего не сделали. Говорят, что никто меня не зкает... Тяжело.

Говорит все глуше и тише, но мне начинает казаться, что он стал спокойнее.

-- Потом вспомнил, что здесь есть мой бывший учитель, Кролюницкий, по Саратову. Я искал образования, 17 лет поступил в Саратовскую гимназию, пришел пешком.

-- Ну, что же Кролюницкий?

-- Принял хорошо, отнесся ко мне порядочно... Мы, могу сказать, в отличных отношениях... Но сбора в мою пользу сделать не мог. Представил причины... Основательные.

Опять переводит дух и курит.

-- Посоветовал обратиться к Аненнскому {Ник. Фед. Анненский, известн. статистик, обществ. деятель и журналист (позднее член редакции "Русск. Богатства") близкий друг В. Г.}. Был. Могу сказать: только у него, да вот у вас не испытывал этого... тяжелого чувства... Анненский принял хорошо, но сказал, что для того, чтобы сделать что-нибудь, желает получить хоть какую-нибудь рекомендацию от Кролюницкого, единственного человека, который меня знает. Резонно.

-- И что-же?

-- Я написал Кролюницкому, так как в это время заболел и выходить не мог. Заложил пальто, выходил в летнем, простудился. Просил Кролюницкого навестить меня. Не пришел почему-то. Может быть, не получил письма... А я, разумеется, к Анненскому после того не ходил. Единственная надежда на вас... Сделайте сбор...

-- Постойте,-- говорю я.-- Я, как и Анненский -- люди не богатые, личных средств у нас не так много, чтобы давать каждому, кто попросит, тем более, что таких просьб не мало. И я,разумеется, отвечу вам то-же, что и Анненский; чтобы делать сбор, надо знать, чем он вызван.

-- Я вот вам сказал.

-- Да, но я не все понимаю. Прежде всего: вы студент Московского университета. У вас много товарищей, которые вас знают. Вам надо обратиться к губернатору с просьбой о билете...

-- Получил, до Москвы.

-- Тем лучше! Поезжайте и обратитесь к товарищам.

-- Они народ бедный, притом не имею права жить в Москве.

-- Ну, это не резон. Со 2-го октября вы живете здесь и давно могли бы известить товарищей о своем положении в чужом городе. Как ни трудно студентам, но все таки на их помощь вам прямее всего рассчитывать, а то согласитесь: ведь здесь-же никто ничего не знает о вас.

Потупляется.

-- Тяжело говорить... Видите-ли... Нужно коснуться одной печальной истории. Какая-то умная башка вздумала пустить слух... будто я, знаете-ли,-- как это случается, одним словом, будто я шпион.

-- А!

-- Да! Я по этому поводу много перенес, был одно время в психиатрической лечебнице.

-- Какие-же у ваших товарищей были основания?

-- Пил я... знаете-ли сами,-- молодежь... Ну, пил в то время, тем более, что жил в Аржановке,-- знаете вероятно, на Смоленском рынке.

-- Знаю.

-- Ну, поневоле приходилось ассимилироваться со средой! Вот и пил, а товарищи видят, что пью, знают -- средств у меня никаких, а постоянно пьян. Ну, и пустили. Сначала я решил не обращать никакого внимания, долга так было. Но после того, близкие товарищи говорят: так нельзя.-- А что же мне делать? -- Ты должен выразить свое негодование... Иначе мы тоже от тебя отступимся...-- Как-же? -- Бить по мордам направо и налево. Ну, хорошо. Я и стал бить по мордам. Сделал несколько скандалов. Сижу раз... в Газетном переулке,-- театр Омона. Впереди два студента. Вдруг слышу: моя фамилия и слово "шпион". Подхожу. Это вы сейчас сказали?-- Я... Бац по морде. Вышел шум, однако, после этого протягивает мне руку: "Я вас уважаю". Вот, судите! "Уважаю!", а когда после мне пришлось обратиться к нему же с вопросом о фамилии студента, пустившего по рукам записку о том-же... не хватило мужества назвать... "Знаю, говорит, но не скажу, потому что вы его поколотите!"

-- А за что-же вас исключили?

-- Тяжело говорить, но если нужно... Вышло недоразумение с одним студентом. Об этом студенты заявили ректору. Преследовали меня. Всюду так и носится за тобой слово "шпион"; дошло до того, что, бывало, увидишь на улице студенческую форму,-- переходишь на другую сторону. Ну, а тут,-- недоразумение. Ректор поставил на официальную почву, пошло дело в совет. Конечно, если-бы я сдержался при совете,-- могло бы кончиться ничем положительно. Но меня задело то, что постановкой этого недоразумения, так сказать, на официальную почву пятнается честь студента...

-- Что?

-- Честь студента пятнается... Ну, я выругался... Исключен.

-- За то, что выругались или по поводу "недоразумения"?..

-- Отчасти по поводу недоразумения тоже. Тяжело и стыдно, но, если вам нужно, я расскажу, в чем оно состояло.

-- Не трудитесь... Говорите то, что хотите...

Мой собеседник производит на меня странное, смешанное, тяжелое впечатление. Человек глубоко несчастный -- несомненно, был в психиатрической лечебнице,-- разумеется, отчасти от пьянства, но наверное также и от этого ужасного слова, которое его всюду преследовало... Был-ли он шпионом? Кто его знает. Студенты считают шпионом, начальство изгоняет из университета, полиция высылает из Москвы. А между тем, быть может, то же университетское начальство выслушивало его доносы, или та-же полиция давала ему жалование. Несомненно, что уже со времен Брызгалова {Брызгалов -- инспектор Московского университета в 80-х годах.} начальство университета вкоренило язву шпионства в студенческую среду,-- с этого началось ее "оздоровление",-- и во всяком случае -- начальства наших заведений в лучшем случае не смеют отказать в приеме рекомендованным шпионам. С другой стороны,-- возможна и ошибка товарищей,-- такие ошибки и подозрения являются тем чаще, чем меньше для этого причин в самой среде. Самыми подозрительными я видел всегда людей, которым совершенно нечего было бояться и нечего скрывать. Как бы то ни было,-- от всей фигуры сидевшей теперь против меня несло чем-то тяжелым, отвратительным и жалким. Был-ли он шпион или нет,-- несомненно только, что он ходил в какой-то сфере, где пьянство, шпионство и какие-то гнусные недоразумения перепутались так тесно, что уже не различишь, что было и чего не было. Одно только несомненно, что я видел перед собой настоящего "стрелка" из студентов.

Ему не следовало произносить этого слова. Увлеченный ролью загнанного, но искреннего человека, раскрывающего наболевшую душу,-- ролью, которая для него тем легче, что душа у него действительно наболела и что в ней все еще шевелятся остатки стыда,-- он неосторожно сказал все таки настоящее слово. Теперь я смотрю, как постепенно он успокоился и "стрелок" наивный в своем хладнокровии,-- выглядывает на меня из-за этой душевной путаницы. Он обошел всех адвокатов. Лезин послал его к NN. Тот вышел, посмотрел и отвернулся.

-- Ничего не могу.

Другие давали по 3, по 5 рублей, Елпатьевский {Сергей Яковлевич Елпатьевский -- врач и писатель, близкий знакомый В. Г.}три рубля и пальто. Теперь ему хочется, чтобы я сделал сбор -- рублей 40... Впрочем можно 35. С 25 рублями он решится уехать...

Он начинает уже давать мне советы, как это сделать. Он расположился у меня, свертывает папиросу за папиросой согнутыми пальцами, мусолит, склеивает губами, продолжая говорить и, повидимому, окончательно уверился, что по мне он "стреляет" наверняка. А все таки -- знает-ли он сам, что он уже форменный стрелок? Когда с ним случилось "недоразумение", наверно необыкновенно позорное,--  если уже он, рассказавший о шпионстве,-- умолчал все таки об этом эпизоде,-- то даже это "недоразумение" не помешало ему чувствовать на себе обязанность защищать "запятнанную честь студента"! И теперь, шаг за шагом он уходит уже давно в дебри попрошайничества, и все таки наверное искренне оскорбится, когда-бы ему сказали, что он уже "форменный стрелок". Я прекращаю его развязность.

-- Послушайте! Сделать сбор в вашу пользу я вам не обещаю, для этого нужно больше сведений чем то, что вы сообщили. Вы вероятно согласитесь, что обстоятельство, что вас считали шпионом, может быть и несправедливо, и что с вами вышло недоразумение, о котором вам стыдно рассказать,-- не причина, чтобы раскрыть в вашу пользу чужие кошельки. Вам, вы говорите, негде теперь ночевать,-- вот вам рубль...

Я раскрыл кошелек; тусклый глаз "стрелка" мгновенно скользнул по нем и конечно, заметил, что у меня, кроме вынутого рубля, осталось еще несколько бумажек разных цветов...

-- Послушайте, Владимир Галактионович,-- заговорил он деловым тоном.-- Вы можете сделать для меня больше. У меня заложено пальто,-- хожу в летнем и то взято взаймы у прислужника на постоялом дворе.

-- За сколько заложено пальто?

-- За 4 рубля.

-- Вот вам 4 р. 50 к.

Он берет деньги и в тусклых глазах начинает ходить что-то туманное, но довольно все таки понятное.

-- Собственно, за пальто придется четыре двадцать или четыре тридцать...

-- Хорошо! Давайте сюда эти деньги, вот вам пять рублей.

-- Благодарю вас. Теперь скажите: хотите вы для меня что-нибудь сделать?

-- Боюсь, что едва-ли вы представите какие-нибудь новые основания для сбора в вашу пользу. А лично я не могу давать большие суммы.

-- Я бы уехал с 15 руб.

-- Вы могли-бы набрать эти 15 р. давно. Вам давали и по 3 и по 5,-- как вы сами говорили.

-- Да, но я здесь живу давно, номер стоит 40 копеек, обед 50, кухмистерских в вашем городе нет. А знаете систематически ходить из дома в дом не хватает силы... нервной знаете-ли, силы не хватает.

-- Больше сказать вам ничего не могу.

-- Согласитесь,-- начинает стрелок, слегка как будто обижаясь и с очевидной попыткой поставить отношения на нормальную почву,-- со всяким может случиться и вы могли-бы оказаться в таком же бедственном положении.

-- Бывал, и даже в худших. Но если уж вы говорите об этом,-- должен сказать, что я выходил из таких положений не так.

-- А как же?

-- Вы казак и говорите,-- имеете пай на Дону.

-- Да,-- я пай, положим, продал ...

-- Я стал-бы работать, заработал бы денег и с ними поехал бы в Петербург.

-- Но я так и сделал. Я продал пай и поехал... Но я говорю вам... у меня на пароходе вытащили деньги.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я не говорю ничего, а стрелок внезапно приходит к заключению, что пора уходить.

Он надевает в передней свое гороховое летнее пальто, слегка покашливая... И, глядя на него,-- я не жалею, что он "подстрелил" меня на пять рублей. Думаю, что пальто он все таки выкупит. Если даже он когда нибудь и действительно доносил... Все таки, ему очень холодно. Лучше он, конечно, не станет и зла на свете будет столько же, а страдания от холода все таки несколько меньше...