Дневник (1893-1894) - 78

4 ноября 1893

МОИ ДЕТИ

Вчера тяжелый день горя и слез. Образ нашей Лели вновь встал перед нами, среди нашей семьи, со всей живостью и во всей новизне невозвратной потери. Дети до сих пор ничего не знали о ее смерти. Хотелось сказать им уже тогда, когда сами будем крепче. Так жаль было отравлять их веселье среди цветущей природы юга. Бедной Дуне много пришлось вынести от их невинной болтовни. Они то и дело вспоминали о "маленькой Еичке" (особенно Наташа), и все готовили ей подарки. Вчера утром я проснулся с тяжелым чувством. Сон часто возобновляет и освежает тупеющее горе. На глазах у меня были вероятно следы слез. Наташа, которая спала рядом со мной,-- заметила это.-- Ты плакал?

-- Что ты, детка, разве ты видела, чтобы папа плакал.

-- Видела... Плакал об Лелечке.

Как трудно скрыть что нибудь от детей. Соня тоже сделала раз наблюдение: "как скажешь об Леле,-- так мама плачет".-- Но все таки они не знали. Вчера Дуня решила сказать. Я услышал громкий отчаянный плач.-- Что такое?-- Мы не хотим, не хотим, чтобы Леличка умерла.

Соня вскоре стала упрашивать, чтобы мы не плакали. Они не могут видеть слез. Ну, так не плачьте и вы! Соня скоро сдержалась. Я видел на ее лице усилия,-- и, к моему удивлению, она гораздо легче справилась с собой, чем Наташа. Правда, что Соня целые дни проводила с Надей {Надя, племянница В. Г., дочь его сестры М. Г. Лошкаревой.} внизу, а Наташа, еще не принятая в их компанию, все играла с Лелей, и потому живее чувствует ее потерю... Она упорно стоит на своем: хочу, чтобы она была здесь, у нас, не хочу, чтобы она была неживая. Матери она тотчас-же сказала: есть такая живая вода,-- вспрыснуть,-- она встанет. Горе ее глубоко и сильно.

Я предложил лекарство,-- у меня не хватало духу оставлять эту детскую душу перед лицом голой проблемы смерти, без всяких смягчений. Я сказал, что это правда, что Лена, "у боженьки", что ей хорошо, что она нас любит и жалеет, что она нас видит и слышит. Замечательно, как резко обозначаются уже в детях умственные склонности и настроения. По мечтательному взгляду Сони я заметил, что на нее легенда подействовала и вошла в нее, тогда как Наташа тотчас-же выдвинула вперед сомнение и критику.

-- Видит! Как-же она может видеть, когда она уже неживая...

Это ужасное представление "неживая", в применении к дорогому существу, которого и я не могу выносить без ужасной боли,-- испугало меня в Наташе. Я схватил, что было под рукой -- и сказал ей, что тело неживое, а душа у бога, видит и чувствует. Соня уже по примеру Жени {Женя племянница В. Г., дочь М. Г. Лошкаревой. См. о ней записи в т. I "Дневника" ("Женькин лексикон" и "Смерть племянницы Жени"), а также письмо к В. Н. Григорьеву от 18--20 сент. 1888 г. ("Письма", т. II).} (умершей, когда Соне было года 3) -- знает, что на небе цветочки и прочее. Наташа и тут критикует:

-- Какие цветочки, когда там нет земли, а только воздух. В другой раз она спросила: до неба так далеко, верста! А ты говоришь, что Лена нас видит...

Тем не менее, и на нее легенда производит свое действие. Через некоторое время у них спор, за решением которого приходят ко мне.

-- Бог хороший,-- говорит Соня.

-- Нехороший,-- утверждает Наташа.-- Какой хороший: делает, что люди умирают. Взял Лелю. Пусть отдаст...

Припадки острого горя возвращаются к ней постоянно, после игры и развлечений, которыми мы стараемся отвлечь ее от этого предмета. Эта глубина чувства тронула меня очень сильно в моей девочке, которую я считал, правду сказать, несколько (хотя и по детски) эгоистичной. "Мне, для меня, это ко мне в шкапик" -- повторяет она и теперь. Но под этим -- бьется все таки любящее и горячее сердечко. За обедом, она вдруг встала со стула, подбежала ко мне, охватила шею мою своими ручонками и тихо-тихо, так что я едва слышал,-- шепнула: "а ей об нас скучно. Ты слышал, что я сказала". Я ответил, что, если она нас видит и слышит, то ей не должно быть скучно, а только она верно жалеет нас, что мы плачем...

Она и ранее против легенды выдвигала это соображение: "ей там нехорошо. Она маленькая, она хочет к нам"...

Потом пришла кормилица из деревни. Бедная,-- сначала у нее умер свой ребенок, потом она оплакала и нашу Лелю, для которой оставила своего в деревне... Леля умерла тихо, без особенных страданий, покорно принимала все лекарства, но помочь было нельзя. И эта же простодушная Лизавета была причиной ее смерти: диссентерия -- перешла к нашей девочке от нее!

Долго вечером обе девочки не спали и Наташа все плакала: "жалко мне Еицьку!" Сегодня утро как будто принесло облегчение. Началось с того-же. Часов в 6 она проснулась и позвала маму.-- Что тебе? Она бормотала что-то впросонках. "Страшный сон, будто украли нашу Леличку"... -- Спи, деточка, Бог с тобой. Она повалилась на подушку и заснула. Кажется, Дуня не разобрала слов, может быть и я ошибся, но, кажется, что она говорила именно это. Проснулась однако спокойная, вспомнила сон: "будто приходили воры", расспрашивает опять подробности о Леле, но уже без слез. Я сказал, что теперь нужно быть хорошей: если Леля видит, то радуется: вот моя сестричка какая хорошая. А если вы нехорошие,-- ей неприятно...

Зачем я говорю все это? Если бы я был убежден, что истина в представлении о неживой, в одном лишь разложении и тлении,-- я никогда не позволил-бы себе, вероятно, лгать даже детям: пусть с детства привыкают к суровому веянию истины этого печального мира. Но я убежден наоборот, что этим не кончается, что настроение Наташи и настроение Сони, как и настроение Марка и Васи ("Ночью") {Рассказ этот был написан в 1888 г. Вошел в т. VII наст. изд.}, как и настроение скептика Сократа и мечтателя Христа,-- два полюса, между которыми происходят вечные колебания человеческого ума, в его стремлении -- и более: в его приближении к истине. Легенды детски наивны, но под этими переменчивыми формами бьется вечная идея о непрерывности жизни, о высшем сознании. Незачем вырывать эту идею из детской души и лучше уж навремя оставить и самую форму. С другой стороны -- и скептическое настроение, обращающее воображение на землю, спрашивающее то и дело -- как и почему,-- очевидно так же вечно, органично, законно. Оно то и дело притягивает воздушную мечту на землю, делает ее более земной, нагружает ее так, что у нее слабеют крылья.-- Но тут она набирается новых сил, делается способной подымать за собой большую тяжесть новых земных истин, новых фактов и об'ективных знаний. И когда после этого явится новая мировая гипотеза,-- она подымет за собой к "вечному небу" еще на одну ступень нашу бедную землю. Я много думал за это время о вопросах, которые волновали меня и раньше. Теперь они приняли для меня особенную живость, близость и так сказать ощутимость. Когда поезд мчал меня с моим внезапно обрушившимся горем среди чужой природы, в вагоне, наполненном чужими людьми,-- я смотрел в темноту, где темнели и зияли долины, где в ущельях мерцали туманы, сверкали в небе звезды или висели облака,-- и вопрос: Леля моя, где ты?-- я обращал к живому существу. Я чувствую, что это не болезнь ума, не туманно-мистические миазмы, побуждающие например румынского ученого Гиждеу вызывать спиритическими способами дух своей умершей дочери. Я гарантирован от этого, я не забыл ничего, что знаю и знал о природе, об ее неизменных законах. Но я думаю, что эти законы неизменнной причинности, законы "материи" и "силы" -- не закрывают гробовою крышкой вечно живого религиозного чувства, что и их всех может и должна в грядущем охватить новая гениальная мировая "гипотеза", которая покроет, об'яснит, разрешит их все и все об'единит в одном синтезе, оставляющем простор для вечной высшей жизни и вечных новых форм "сознания", для цепи таких сознаний, перед сложностию и величием которых наши самые гениальные сознания -- то-же, что наша песчинка-земля перед лицом бесконечности вселенной.

А если так, то почему-же я стану внедрять в детскую душу "односторонность" материальной смерти, предпочтительно перед односторонностию и наивностию антропоморфических легенд о вечной жизни...

(О моих теориях, которыми я стараюсь наметить "возможности", не отрицающие и не отрицаемые научными данными,-- после) {См. Дневник т. III, запись под 16 апр. 1895 г.}.

Я уже привык к своему дневнику и чувствую угрызения совести, когда позади остается нечто заслуживающее отметки не внесенное в дневник. Такрва именно моя поездка в Петербург по "приглашению".

18 октября (4 ч. 30 м.) с почтовым поездом я выехал в спальном вагоне 3-го класса. Ночь проспал и утром был уже в Петербурге в 9 ч. 10 м. Чтобы не тревожить Велю {Эвелина Гал. Никитина, сестра В. Г.},-- приехал в Пале-Рояль и занял No (67). Быстро умывшися и переменив костюм, отдал свой паспорт и ушел к знакомым с твердой решимостию вернуться лишь ночью: я совсем еще не знал, как за меня примутся. Полагал, конечно, что ничего серьезного не будет. Однако, всякая судьба, связанная с известным учреждением у Цепного моста,-- становится в известной степени волшебной и необеспеченной. А вдруг,-- причины моего вызова не те, какие я предполагаю, и в основе нового инцидента лежат опять фантастические гадания о моих великих преступлениях, долженствующих потрясти Российскую державу, как это уже бывало ранее. Одному из моих знакомых помощник градоначальника Фурсов (кажется) насказал про меня еще в 1879 году невероятных ужасов: по его предположениям я подписывал даже смертные приговоры, приведенные в исполнение "партией". Все возможно предполагать и даже должно предполагать все, когда приглашают для "об'яснений" к Цепному мосту. Я не из трусливых в этих случаях, к тому-же давно привык к этому порядку явлений нашей жизни и потому нервы мои при этих инцидентах всегда в порядке. Но тем более я привык держаться на чеку и не дать себя накрыть какой-нибудь внезапности. Я приехал во вторник, в среду -- приемный день,-- и потому во вторник-же я обегал знакомых и побывал в редакции,-- на случай, если бы после прописки меня потребовали-бы сейчас-же в департамент. Ничего такого не случилось, и в 11 1/2 часов следующего утра я входил по лестнице в знакомую "приемную" {На этом рассказ о посещении департ. полиции прерывается. Повидимому В. Г. имел намерение продолжать его, для чего в дневнике оставлено две страницы чистой бумаги. Об этом же посещении см. выше, отметку под 20 октября (1 ноября). Некоторые подробности об'яснения с Зволянским В. Г. приводит в письме к С. М. Степняку-Кравчинскому от 29 янв. 1894 г. "М. прочим,-- пишет В. Г.,-- в разговоре речь коснулась того щекотливого обстоятельства, что "В. Г. Короленко виделся со многими эмигрантами,-- что известно положительно". Разумеется, я ответил, что это совершенно верно, тем более, что среди эмигрантов не мало людей, с коими я разделял приятные дни в Сибирской ссылке"... В общем В. Г. так резюмирует в письме результаты об'яснения в деп. полиции: "...Я не имею поводов на сей раз жаловаться на Петербург, ну, а грубости разных местных начальств,-- это уже, конечно, проводит меня в могилу".}.