22 октября (3 ноября)
Выезд из Петербурга в 3 часа дня.
29 октября (10 ноября)
Приехали в Нижний.
ОПЯТЬ В РОССИИ.
(В Нижний вернулся 29 октября).
1 ноября 1893
Мое путешествие с 22 июня по 9 октября (выезд из Нижнего и первые шаги на русской почве в Одессе) отмечено в записной книжке-календаре на 1893 год.
14-го сентября в 7 ч. утра в Париже ко мне постучали в дверь и подали телеграмму. Помню, что я задержал гарсона, пошарил в кармане жилета, висевшего на спинке стула, достал оттуда несколько монет и передал в дверь для разносчика. Не знаю, хотел-ли я сознательно отсрочить чтение телеграммы (ответ на мой запрос, вызванный глухими известиями о болезни моей Лели) или только уже теперь я переношу на эти минуты утренней полутьмы и полудремоты -- весь ужас последующих минут,-- но только мне кажется, что мне было холодно, что я дрожал и мне было как будто жалко себя. Кто-то, невидный в темном корридоре, подавший телеграмму, ждал, пока я лихорадочно искал денег и зажигал свечу, потом кто-то принял деньги и чьи-то шаги тихие, замедленные слышны были в корридоре, когда я вскрыл телеграмму и прочел, что моя девочка умерла. Помню, что мне не верилось. За что же они, незнакомые, кому я дал сейчас деньги,-- за что они так страшно поразили меня этим клочком синей бумаги... Бедная моя девочка,-- я сам своими руками увез ее, слепой, не зная, что везу на смерть. И она так плакала прощаясь, так цеплялась ручонками... Ну, будет об этом. Мне казалось, что до этой минуты я еще не знал горя в своей жизни. Когда-нибудь может быть вернусь к своим ощущениям этих дней. Теперь еще трудно.
Утром 19 сентября я плыл по Дунаю на австрийском пароходе. На левом берегу мелькнула пристань, за которой виднелся город.
-- Знаете что,-- сказал мне мой собеседник, русский-румын из Бессарабии, но живущий в Тульче.-- Пойдем вниз и ляжем спать в каюте.
-- Зачем?
-- Это Рени.
-- Так что-же?
-- А! Черт возьми, русская пристань. Уйти от греха.
Я остался, он ушел, задернул внизу свою кровать занавеской и лег, а я имел удовольствие видеть, как пароход причалил к пристани, на которой уже стояли солдаты с зелеными кантами таможенного ведомства и кучка синих жандармов. Кинули мостки, какой-то один несчастливец сошел по ним и мгновенно потонул, со своим багажем в густой кучке праздных досмотрщиков. Группа показалась мне интересной: все склонились головами к одному центру, а досматриваемый бедняга совсем исчез и казалось растаял. Так,-- я видел когда-то, кучка муравьев покрыла собой сладкую древесную тлю...
Минута -- и австрийский пароход опять плыл вниз по течению и клинушек русской земли, приткнувшийся к Дунаю, остался назади, а я увозил с собой мимолетное, но довольно сильное впечатление давно невиданного отечества.
10 октября пароход "Болгария" подвез меня, Дуню и девочек к одесскому порту. Уже ночью неприветливо встретило меня Черное море. От Сулина мы отвалили при ясной и тихой погоде, но среди ночи я проснулся среди качки, неровных толчков, плеска волн и кряхтения парохода. Соня звала меня тревожным голосом.
-- Папа, папа!
-- Что, девочка?
-- А мы не утонем?
-- Что-ты, бог с тобой, деточка.
-- У меня сердце болит.
Я понял, что это значит и не успел взять ее на руки, как с ней случился припадок морской болезни, а от нее -- он перешел и ко мне,-- гордившемуся своим знакомством с океанскими бурями. Очевидно, пришло время смириться.
На другой день для смирения явились новые еще более яркие поводы. Отечество встречало меня сразу по своему...
Пароход обогнул мол, подошел к пристани Русско-дунайского (Гагаринского) пароходства и остановился. В общей зале накрыли стол для завтрака. Кому?-- Таможенным и другим официальным досмотрщикам. Ждать пришлось довольно долго. Наконец, явились чиновники, жандармы приняли паспорта, начались приготовления. Обыкновенно досмотр начинается с 1-го класса. На сей раз, прежде всего началась какая-то суета между жандармами. Стоя на верхней рубке,-- я видел, как один жандарм подбежал к другому, стоявшему на берегу, пошептался, и тот побежал куда-то. Вскоре стало известно на пароходе, что "ждут жандармского полковника". Когда в известном эпизоде с Ионой -- погибал корабль,-- жребий указал на виновника бури. Я без жребия понял, что причина остановки -- во мне и ни в ком другом. Впрочем, моя совесть была чиста, как и мои сундуки и чемоданы, и потому я сошел в свою каюту с девочками, чтобы поесть цыплят и винограду. Между тем, в ожидании,-- занялись пассажирами третьего класса. Было еще более ясно, что полковник приедет для кого-то в 1-м классе.
Наконец, полковник явился и принялся за паспорта. Он вызывал всех, заставлял приводить к себе всех членов семьи, осматривал и сличал приметы. Наконец, я услышал свою фамилию и вышел.
-- Я должен вам об'явить распоряжение департамента. Потрудитесь росписаться, что вам об'явлено требование явиться в Петербург, из портового города, не заезжая в Нижний. Где ваши вещи?
Я росписался. Принесли мои вещи. В каюте водворилось молчание,-- напряженное и подлое, так хорошо мне знакомое молчание русской толпы, присутствующей при формальном обыске. Все более или менее знали мою фамилию, знали, что я "известный русский писатель", и всем было интересно присутствовать при том, как писателя будут обшаривать жандармы. В сущности -- это был только таможенный досмотр. Но это был и обыск. Прежде всего, полковник спросил, нет ли у меня "запрещенных изданий", которые должны быть отобраны. Вопрос излишний и глупый. Я ответил, что ведь он все равно не поверит моим уверениям и все таки будет обыскивать. Поэтому я и предпочитаю не давать никаких заверений. Смотрите.
Смотрели. Перевертывали все, брали в руки всякую бумажку, развертывали бумаги, заглянули в письма, на что таможенный досмотр не давал никакого права. Полковник был, впрочем, деликатнее, но молодой таможенный щенок усердствовал совсем не в меру. Схватился за коробку, в которой лежали детские куклы. Мои девочки запротестовали.
-- Это наши куклы. Зачем он берет наши куклы.
-- Постойте, девочки, им ничего не сделают.
-- Вот еще! Это не его куклы.
Наталья, довольно решительная, перелезла через узел и схватила коробку. Находя, что куклы могут простудиться, она закрывала их одеялами, которые таможенный старался раскрыть. Публика, даже русская публика, выражала явное сочувствие этому "сопротивлению" моей девочки, "должностному лицу при исполнении обязанностей". Вслед затем в его руки попала книга.
-- Моя книга,-- кричит Соня.-- Зачем взял мою книгу.-- Полковник первый замечает дурацкое положение и начинает удерживать ретивого щенка. Я чувствую, что у меня горит лицо, чувствую, глядя на лица публики, что всем стыдно, тяжело, отвратительно. Девочки плачут: "папа, зачем он зовет тебя в Петербург, не уезжай от нас". У Дуни в глазах испуг и слезы. Наконец,-- все кончилось. Сконфуженный полковник не трогает вырезок из газет и моих печатных материалов.
-- Да ну! -- говорит он щенку, который с сыскным усердием накидывается на все это. Недоставало только, что бы у меня обобрали весь материал, за которым я, писатель по профессии, только и ездил... Этого не случилось, но, кажется, только благодаря сконфуженности, последовавшей за сценой с детьми и с куклами.
"Ничего предосудительного не найдено",-- как всегда при всех обысках, много раз у меня производившихся... Однако, на душе за этот час накопилось столько гадости, столько "предосудительного" было во всей этой позорной сцене... Остальных пассажиров пощупали для формы и отпустили. Мы уехали в гостинницу...
Таково было мое возвращение в отечество после далекого путешествия (10 октября).
Свободное копирование
